Смерть ехала к нам на четырёх БМП в сопровождении сотни ВСУшников при поддержке артиллерии. Потом я увидел, что ВСУшников даже больше сотни. Откуда их столько? Я приказал взводу держать оборону, не допуская захода противника к нам в тыл, командирам отделений жёстко контролировать фланги, использовать все запасы «морковок» к РПГ. Своего замка Жить я отправил помогать расчёту нашего единственного оставшегося пулемёта «Утёс» с задачей для них: отсекать пехоту от БМП и почаще менять позицию.
А сам всë пытался доложить, что у нас жёсткий контакт и талдычил по рации о необходимости срочной огневой поддержки артой, периодически кидая в эфир координаты вражеских целей, надвигавшихся на нас. Но в ответ слышались неразборчивые крики матерного содержания в исполнении нескольких командиров одновременно. У нас появились «трёхсотые» и «двухсотые». Я видел и слышал, что пацаны геройски отбивались как могли. Почти сразу заглох АГС, ребята бились и кидали гранаты. Но через время надолго замолк и наш пулемёт «Утёс», на вызовы по радейке перестал отвечать мой зам Жить.
Я в тот момент подумал, что хуже быть не может. Оказалось, может! На другую улицу выехал танк и начал бить по нам буквально со ста метров прямой наводкой, а хохлы уже зашли к нам в тыл. Оставалось только сообщить для арты собственные координаты и вызвать огонь на себя. Пришлось скатиться в небольшой придорожный ров – в нём уже лежали трупы. В одном из них я узнал нашего полудеда с позывным Шифер, с которым я накануне вечером пил чай, и он мне показывал, как правильно заваривать его по-деревенски. Не по размеру большая для его головы каска валялась рядом. Слипшиеся от крови седые волосы и дырка от осколка в затылке были слишком явными приметами смерти, чтобы их не заметить. Я выключил рацию и накрыл себя его телом в бронике, разговаривая с ним как с живым: «Прости, дед, что тобой прикрываюсь, но у меня ещё не состоялся последний разговор с Богом…»
Казалось, что хохлы прошли наши позиции насквозь, и тут краем глаза я увидел, как особо наглый укровояка вышел из остановившейся неподалёку БМПшки, встал на краю придорожного рва, расставив пошире ноги, чтобы справить нужду и вылить свою мочевую жидкость на трупы почти в том самом месте, где мне пришлось залечь. Моя рука уже потянулась было нащупывать курок автомата, но тут, наконец-то, началось!
Я услышал многочисленные «выходы» с нашей стороны. Несколько секунд, и… всё вокруг стало взрываться. Заработала наша тяжёлая арта. Последнее, что я тогда увидел, это то, как разорвало наглого укровояку, и ошмётки его тела накрыли меня и труп деда тёплым влажным одеялом. От близкого взрыва земля подпрыгнула, меня снова контузило, и я потерял сознание.
…К тому времени память была уже переполнена смертями. И казалось, что там не осталось места для всё новых и новых утрат. Но в этот бедовый день в моей раненой и контуженной памяти начали происходить необратимые изменения. Я стал забывать о том, что некоторых из ребят уже нет в живых – настолько был потрясён результатом боёв в этот день.
Осознание всего пришло не сразу. От моего и без того ополовиненного взвода осталось в строю всего шесть человек. Это я потом уже узнал, когда вернулся через неделю к своим пацанам. Во взводе Комсомола осталось и того меньше… «Вот и вступай после этого в Комсомол!» – грустно пошутил кто-то из его раненых бойцов в тыловом госпитале, куда всех нас, «трёхсотых», после этого боя привезли.
Госпиталь был полевой, но расположенный далеко от ЛБС, в «зелёной зоне», хорошо оборудованный. Каким-то образом сумел разместиться в двух уцелевших помещениях: большом подвале полуразрушенной школы и в её же спортзале. В себя, помню, я пришёл ещё в машине, в которую меня положили бойцы группы эвакуации. Они сказали, что откопали меня мои же ребята, которые уже отчаялись было найти своего командира. А когда откопали, то не сразу поняли, что это я, потому что с ног до головы был залит кровью. Подумали, что я уже «двести», но потом сообразили, что пульс есть и могу сам дышать.
В тот же госпиталь привезли и моего зама Жить. Он получил сквозные пулевые ранения в левую руку и плечо, осколочное в ногу, но во время боя упорно продолжал стрелять до тех пор, пока не начался наш артиллерийский обстрел и пришлось найти укрытие в какой-то выгребной яме. Он потерял много крови, не сразу наложив себе турникет. Когда его привезли, врачи никак не могли понять, почему он так воняет. Поэтому сразу раздели его полностью догола. Ему быстро сделали операцию, промыли и зашили то, что нужно было зашить, а меня положили под капельницы и прокапали в течение четырёх дней, не обнаружив свежих ранений, лишь обострившиеся старые болячки.