Наверное, в этой войне животных, как и в нашей большой, где одни люди неистово убивали других, было что-то неправильное, вызывающее внутреннее несогласие и даже отвращение, но мы видели её именно такой… С комьями засохшей земли в волосах и с чёрной грязью под нервно обгрызенными ногтями, с кровавыми потёртостями и фурункулами на раздражённой коже, с разошедшимися швами на плохо залеченных ранах и вялотекущим сепсисом, с кровавыми бинтами, с оторванными конечностями, с тошнотворным запахом скоропортящихся человеческих останков, которым не хватило земли, чтобы с достоинством упокоиться, с обгоревшими и обугленными частями тела, стыдливо висевшими на ветках деревьев, с голодными и озверевшими от страха животными, по-детски искавшими спасения у человека и находившими только смерть, с привычным стрёкотом автоматной стрельбы и жужжанием квадрокоптеров, которые опознавались вовсе не как «птички», а как кара небесная, с разными внезапными несправедливостями и справедливыми внезапностями, которые так никогда и не будут записаны в популярных человеческих книгах…
Каждый день в госпиталь привозили новых «трёхсотых». «Тяжёлых» почти сразу отсортировывали и отправляли ещё дальше от линии фронта – в Луганск и Ростов-на-Дону. А мы, «лёгкие», едва придя в себя, старательно осваивались с новыми временными условиями существования своих контуженно-раненых тел в предложенных нам обстоятельствах. И тут эти шашлыки! После наших-то надоевших сухпайков с кашами и тушёнкой…
Да, пребывая в некоем свиноводческом настроении, байки мы травили знатные. Один раз меня даже угораздило кроме пары не очень старых анекдотов рассказать о соловьиных песнях, которые никто не слышит, кроме того, кому в этот день будет суждено умереть, вспомнил Шиллера и Клуни. Вспомнил, да… Кое-кто мне не поверил, а кое-кто задумчиво промолчал, наверное, вспоминая что-то из своего жизненного опыта. И наверно, не случайно…
Жить, которого на самом деле звали Женя, приходил на послеобеденные посиделки после мучительных процедур по прочистке раневых каналов, прислонял к спинке стула свои костыли и тоже больше слушал, чем говорил. Однажды он всё-таки решил рассказать о двух наших ребятах, всегда здорово работавших на «Утёсе», о тех самых, к которым я его отправил перед крайним боем с ВСУшниками. Помню, что у них были позывные Кузьмич и Дина, но я не знал, что при накатах они ещё успевали между собой так здорово перешучиваться. Так было, по словам Жени, и при последнем в их жизни накате. Конечно, Женя знал их лучше меня, хотя я тоже старался быть ближе к своим пацанам-братанам.
Дине приходилось подносить тяжеленные короба с лентами и патронами к пулемёту, а Кузьмич чаще всего выбирал точки, с которых лучше всего вести стрельбу и следил за состоянием механизмов пулемёта, чтобы его не заклинило при стрельбе. Ленты с крупнокалиберными патронами тоже подвергались тщательному осмотру. Он же потом и наяривал по врагам. Но, сделав не более семидесяти прицельных выстрелов по врагам, вместе с Диной и пулемётом старался сменить точку обстрела. Они хорошо знали, что «Утёс» в любом бою является для врага приоритетной целью, и старались не рисковать, подолгу ведя огонь с одного места. В общем, первый и второй номер пулемётного расчёта. Женя прикрывал их до последнего, как мог, стреляя по наступавшим хохлам из автомата, иногда помогая перетаскивать коробки с патронами.
И вот эти уже совсем немолодые ребята, у которых дома остались семьи с детьми, подбадривая друг друга, весело кричали:
– Дина, сучка, ты куда, подлюка, от меня сбежала?
– Кузьмич, ещё раз так скажешь мне, подаю на развод!
– Дура, куда ты без меня пойдёшь?
– Сам ты – дурной! Вон командир нам Жить, даёт!
– Ладно, нам песня стрелять и Жить помогает, она как друг и зовёт и ведёт… Ну, иди же ко мне, Дина, обниму по-братски, – говорил Кузмич, и голос его приобретал песенные интонации: …И тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадёт…
И дальше, рассказывал Женя, они оба всегда старались допеть слова этой известной советской песни уже хором:
– Мы можем петь и смеяться, как дети,
Среди упорной борьбы и труда,
Ведь мы такими родились на свете,
Что не сдаёмся нигде и никогда!
И они не сдались и работали по ВСУшникам до конца, пока их не накрыла тяжёлая стодвадцатая, – сказал Женя, – правильные пацаны были, А-шники из-под Курска. И все, кто тогда был в столовой, согласились с ним. Будем помнить, а как же! Но в этом мемориальном воздухе повисла пауза, в которую каждый вспоминал своих пацанов, которые уже никогда не вернутся с войны. Я не знал так близко этих двух наших погибших ребят, поэтому тоже молчал. А на следующий день Женьку на вертолёте вместе с группой пацанов отправили в Луганск, и мы с ним на прощанье крепко обнялись, пообещав потом найти друг друга. И он действительно найдёт меня.