А мы в своём госпитально-свиноводческом комплексе продолжали всё так же травить солдатские байки, которых было всегда много, как говна на свиноферме. Посиделки давали нам возможность посмотреть на происходящее и в целом на жизнь глазами друг друга. Мы могли шутить, быть серьезными или просто сидеть молча. И это было наше осознание самих себя.
Хорошо запомнился один из вновь прибывших раненых. Его правая нога была в гипсе и бинтах ниже колена, видимо, после недавно проведённой операции. В какой-то из дней, обычно сидевший в углу и до этого не принимавший участия в озвучивании солдатских баек, он вдруг произнёс немного хриплым голосом:
– У них там тоже люди есть! – все удивлённо посмотрели на него, а он продолжал:
– Ну, у них, у ВСУшников… Мы когда в январе одну из последних пятиэтажек в Соледаре забирали, положили много наших в первом же накате. Зарубились тогда, сука, с ними крепко. Я старшим группы был, ну и не получалось у нас нихера зайти в один подъезд. Стрельбу затихарили в какой-то момент и мы, и они. Ну сидим мы, значит, в доме напротив и вертим туда-сюда, что делать. Вдруг слышу, кто-то кричит: «Забирайте своих!» Ну я высунулся в проём и увидел пулемётчика ВСУшного, который махал рукой из огневой точки на верхнем этаже.
А ведь не раз бывало, что укропы такие подлянки устраивали: мы выходили, а они начинали стрелять. Не знаю, почему, но в этот раз я поверил украинскому пулемётчику. Мы подождали немного и решились пойти, нужно было быстрее забрать наших ребят, «двухсотых» и «трёхсотых». В принципе ВСУшник тоже рисковал: стоял в проёме окна и его хорошо было видно. Он и ещё несколько укропов, которые видели нас в своём секторе обстрела, не открывали огонь, пока мы забирали своих. Эти хохлы поступили достойно, по-пацански, хотя наверняка не все из них были согласны с таким решением: краем глаза я тогда увидел, как этот пулемётчик что-то сказал кому-то из своих и врезал по черепу с такой силой, что тот отлетел от оконного проёма и больше там не появлялся. Когда мы всех вынесли, к нам подошла ещё одна группа, и мы забрали себе этот грёбаный дом. Этого пулемётчика «задвухсотили» гранатой мы в том бою… Меня тогда тоже ранило. Но не так, как в этот раз… Да, пацаны, меня вообще-то Валютой зовут, погоняло, позывной мой, в смысле.
На следующий день Валюта умер. Пошёл в туалет, напрягся и у него оторвался тромб, образовавшийся после операции. Почти мгновенная смерть. Врачи оказались бессильны. Тромбоэмболия. Но до этого он успел подойти ко мне за обедом и сказать:
– Я их слышу, ну и чё?
Я не понял его слов и поинтересовался:
– Кого «их»?
– Ну их, «соловьёв» твоих грёбаных! С самого утра этих сук слышу, спать не давали. И что, мне теперь умирать, по-твоему? Из ноги осколок большой вытащили, операцию сделали, кость срастётся, домой скоро поеду… А ты про соловьёв пиз…ишь…
Я молча посмотрел на Валюту и догадался, что ему кто-то пересказал мои слова о соловьиных песнях в ушах. Видно было, что он считает мой рассказ о связи соловьёв с неминуемой смертью вымыслом.
– Но так было. Я знал ребят, с которыми это случилось. Шиллер и Клуни – это нормальные пацаны, и у них всё в порядке с головой было…
– Не, это всё пиз…ёшь какой-то! Ты здесь подожди, я сейчас в сортир слетаю, прижало мне очко что-то. И продолжим разговор… За такой базар вообще-то отвечать нужно!
Вот и получается, что я ответил. Жаль, что таким образом.
– Комодом ко мне пойдёшь? – спросил взводный, окинув цепким взглядом мой боевой прикид, видимо, сразу «считав» по внешним признакам всю предысторию бойца на СВО. Было ощущение, что он мог бы «считать» и ещё глубже по моей жизни, просто не видел в этом такой необходимости. Азиатский прищур его монгольского лица выдавал в нём что-то эзотерическое и чуть ли не шаманское.
– Пойду, – сразу согласился я.
– Джамбо, братан! – мой новый взводный крепко пожал мне руку, притянув к себе. Мы обнялись. – Не парься, тут за тебя замкомбата словечко кинул. Пойдём, с пацанами познакомлю…
Я уже знал, что позывной у этого взводника был Монгол, хотя сам он пришёл в «Вагнер» откуда-то из Бурятии или из Тувы. Ну и взвод его с некоторых пор тоже стали называть «монголами». В общем, получалось, что «монголы» взяли, наконец-то, Париж.
Так начался мой очередной заход на передок после госпиталя. Заход, в котором меня должны были обнулить. То есть, расстрелять…
Мы уже находились в частном секторе Бахмута. Ещё в феврале музыканты зацепились за окраины Бахмута. В конце марта и апреле были одни из самых трудных сражений за город. Другие отряды начали сражаться в многоэтажной застройке, а нам путь в город преграждали украинские траншеи в лесопосадках и сплошь усеянное воронками от взрывов поле – последняя наша большая «открытка», которую только ещё предстояло преодолеть.