Ближе к ночи меня отвели на «ноль». Автомат, рюкзак и всё остальное пришлось оставить ребятам. На «ноле» мне связали руки скотчем, я не пытался сопротивляться. В сопровождении молодого особиста и двух крепких парней из роты охраны и наблюдения мы на новенькой «капле» выехали в сторону Первомайска, где тогда находился ближайший отдел ОСО «Вагнера». Про его пыточные подвалы ходило много слухов. Теперь туда свозили большинство сильно накосячивших. То есть тех, кого поймали на употреблении наркотиков, алкоголя, и тех, кто знал об этом, но не сообщил, тех, кого уличили в мародёрке у мирного населения, тех, кто самовольно покинул расположение подразделения, всяких «бегунков» из больниц и госпиталей, ну и таких, как я, отказников.
Я тогда уже знал, что в ОСО работали в основном бывшие менты, и с «кашниками» они не особо церемонились. А тут ещё молодой особист, выполнявший, скорее всего, только функции посыльного, решил «набить себе цену», хотя в другой ситуации я бы набил ему морду. Всю дорогу он много курил, сидя на переднем сидении, и в перерывах между затяжками, как ему казалось, нагонял страх на меня и на водителя, рассказывая про то, какие замечательные мастера допросов у них работают. Дурачок. Мне прикурить он так и не дал.
– В нашем особом отделе «Вагнера», работают очень специфические люди. Они любят доставлять боль и умеют это делать. Даже если будет превышен болевой порог и сознание твоё попробует тебя отключить, спрятавшись в несознанку, то они подколят адреналин, и ты, оставаясь в полном сознании, сможешь продолжать ощущать все пятьдесят оттенков боли. Так что советую с этими ребятами не шутить и рассказать, почему на самом деле ты стал отказником. Если честно, то вариантов что-то утаить от этих людей у тебя не будет! Я сам их боюсь. Ты по-любому всё расскажешь. Да! И о том, что у вас там во взводе происходит, и в роте, и вообще всё, что ты думаешь про войну. Но зато потом по результатам «собеседования» у тебя будет только два пути: или тебя вернут на «передок», или тебе уже не нужно будет никуда возвращаться.
Особист ещё что-то говорил. Ну, дурачок, конечно! А я молчал. Кого он вздумал пугать? Меня? Сам-то, небось, ни разу на передке не был. Чистенький мультикам на нём, и сам такой чистенький, новенький… В общем, меня укачало в машине, сморило, и я, к своему удивлению, уснул под сказки особиста.
Разбудили, грубо выталкивая из машины прямо в подвал большого дома. Впихнули в комнату без окон, где под тусклой лампой в потолке уже лежали на голом бетонном полу несколько мужиков, явно косячников, некоторые со следами сильных побоев. В комнате пахло водочным перегаром и мочой. И мне по-прежнему до тошноты хотелось курить. Всё очень напоминало карцер в колонии или на пересылке.
Когда за мной закрылась дверь, подошёл какой-то мелкий пацанчик в грязном мультикамовском камуфляже и принялся молча разматывать коричневый скотч, которым были связаны мои затёкшие руки. При этом он сильно пыхтел, а я был благодарен ему. Неожиданно что-то блеснуло в моём скотче. Пацанчик оторопело остановился, перестав разматывать меня, и радостно закричал, обращаясь ко всем, кто был в комнате:
– Пацаны, у меня сюрприз!
Из полутьмы дальнего угла ему ответили сонным голосом:
– Если ты напоследок хочешь нам свой член показать, то ну его нах…й.
– Да не, братва!.. Этому пацану в скотч кто-то лезвие положил и так замотал.
Я сам с удивлением увидел, что в скотче было прилеплено лезвие от бритвенного станка. Кто-то из моих ребят, видимо, решил таким образом помочь мне освободиться и бежать при удобном случае. Моё лезвие было решено поделить на куски – авось кому-то из сегодняшних косячников пригодится. Но я был уверен, что мне этот кусок лезвия явно не пригодится, и стал ждать утра, ни с кем больше не общаясь… Пацанчик развязал мне руки, ещё потёрся немного возле меня, а потом, поняв, что я не намерен ни с кем общаться, отошёл и тоже затихарился до утра… Господи, сколько раз меня уже спасали-защищали ангелы с крыльями и ангелы во плоти! А я в очередной раз убеждался, как быстро зло могло становиться добром и наоборот.
Ну никак мне не хотелось в этой гнилой и вонючей комнате думать о Вере. Но я уже не мог сдержать себя и думал только о ней, о нас, о ней без меня… Через намертво застрявшее во рту желание курить я вновь позволил сознанию открыть воспоминания о том самом лучшем, что было в моей жизни, то есть о Вере.