Когда ещё до моего задержания и ареста мы гуляли по вечерней и ночной Москве, а потом приходили ко мне и долго пили кофе без сахара на кухне, Вера каждый раз возвращалась к своим любимым рассказам о французском кино, об актёрах и режиссёрах с русскими корнями, о том, как они живут в Париже и какие у них проблемы в семье. Я не спрашивал, откуда она всё это знает, я слушал и смотрел на её губы, смотрел в её сверкающие глаза и хотел заняться с ней сексом немедленно прямо там, на кухне… А потом она выходила из душа высокая, обнажённая. По утрам мы тоже пили кофе. Она сидела, закинув ногу на ногу, с сигаретой, красивая с самого утра. Сигарета длинная, ноги длинные, волосы длинные и нежная привязанность, идущая из глубины парижских уличных кафе. Мы много смеялись, и смех не разрушал эту нежность.
Когда Вера рассказывала мне про Париж, он представлялся одушевлённым и превращался во что-то семейное, личное. Исподволь он как-то проникал в меня, незаметно поселяясь в дремучем лесу моих мыслей…
Париж – это папа, а Москва – мама. Они давно в разводе, и у каждого своя жизнь. А живёшь ты, понятно, с мамой, властной стервозной тёткой лет под сорок пять, ещё молодящейся карьеристкой, которая говорит, что столько для тебя сделала, а ты… К папе приезжаешь на выходные раз в год, и он угощает тебя вкусным кофе с круассанами, с ним бывает хорошо поболтать просто так ни о чём, и вообще он оказывается уютнейшим и скромным, но сильно постаревшим дядькой, и тебе при каждой встрече делается стыдно, что ты так редко его навещаешь. На его глазах появляются слёзы, когда ты обещаешь, что обязательно скоро ещё приедешь…
Вера, учительница французского языка с восемнадцатью учебными часами в средней школе и с подработкой частными уроками, успела столько всего нафантазировать себе о Париже, что я тоже невольно заразился её увлечённостью. Стены комнаты в их с мамой квартирке были сплошь увешаны репродукциями картин французских импрессионистов, фотографиями и постерами с видами Парижа вечернего, дневного, утреннего, ночного, всякого. Изображения Эйфелевой башни давили на мозг, как когда-то созерцание самой Эйфелевой башни давило на мозг знаменитого парижанина Ги де Мопассана.
Естественно, все книжные полки в двух старинных шкафах были целиком заполнены французской литературой и книгами на французском языке. Любовь ко всему французскому перешла к Вере от её матери, которая находилась теперь на её попечении, уходе и лечении. Даже удивительно, но мать Веры тоже звали Верой, и была она, как бы сейчас сказали, старых русских кровей. Поэтому в этой квартирке, кроме любви ко всему французскому, царила ещё и любовь к Богу. Несколько явно старинных икон тоже находили своё место среди всего французского.
В этой семье вера была крепка, и была крепка сама Вера в своей почти детской вере в высшую справедливость на том и этом свете. С родственниками-эмигрантами, осевшими давно преимущественно в Париже и его окрестностях, связь, конечно, поддерживалась, но не слишком уверенная и частая. Видимо, сказывалась разность интересов…
Когда я брал свой позывной в «Вагнере», то хотел сначала назваться Французом, но потом понял, что не имею на это права ни по рождению, ни по статусу (тоже мне, «французик с зоны»). А потом ещё и вспомнил, что такое же прозвище, то есть позывной было у Пушкина в его лицейские годы. При этом он так же, как и я, никогда не был в Париже. В самом деле, где я, и где Александр Сергеевич!? А вдруг посрамлю святое имя… Поэтому Париж. Я даже удивился, потому что в компьютере кадровика на тот момент оба позывных – «Француз» и «Париж» – оказались свободны, то есть их можно было взять себе… Но нет, Париж. Только Париж… А с Верой мы были теперь точно повенчаны на небесах, не успев обвенчаться в русской церкви.
Под утро нас, косячников, по одному стали выдёргивать из вонючей комнаты в подвале и уводить в другие помещения. Причём никто из уведённых обратно уже не возвращался. Комната наполнялась вновь прибывшими. Наконец, настала моя очередь выходить в коридор. Стало интересно, что же случится дальше.
После команды «Руки за спину!» мне надели наручники и вывели из комнаты в коридор, пройдя по которому вместе с сопровождающим, я оказался перед тяжёлой металлической дверью, какие бывают в городских бомбоубежищах. Сопровождающий постучал в эту дверь, и нам разрешили войти. Усадив меня на низкий металлический стул и пристегнув мою руку наручниками к этому стулу, сопровождающий получил команду «Можешь идти!» и вышел за дверь.