«Монголы» хорошо меня приняли в новом отделении. Почти все они уже побывали не в одном накате, получали ранения и сразу почуяли во мне «своего». Их тоже неоднократно перетряхивали и перетасовывали в связи с большими потерями личного состава. Поэтому особых вопросов моё командирство не вызывало, и после первого же боя в составе взвода было понятно, что я командир, который будет беречь своих пацанов, а не слепо выполнять команды «сверху».
Не первый раз меня назначали командиром. Я хорошо знал, что командиром на самом деле ещё нужно будет стать. Это примерно как стать вожаком своей стаи. Требуется правильно поставить себя в коллективе и снять любые напряги, связанные с этим. Необходимо самому показывать результат, к которому должны стремиться все остальные, взять и показать то, что нужно сделать, объяснить, что делается это так и вот так. И всё должно происходить «не на голосе», а по-дружески. И требовать от пацанов можно только то, что можешь сам.
Вот как, например, определить, кто будет по-настоящему воевать, а кто нет? Мне легко было это сделать. Большей частью – по глазам. Я видел много глаз на войне. И если в глазах начинает просвечивать едва уловимая пустота, значит, почти наверняка этот воин будет никудышним. А если в глазах горит ярость, неважно, как выглядит у него всё остальное, это боец!
И не нужно ни к кому лезть с расспросами о криминальном прошлом и статье, по которой он отбывал наказание. Всё, что было до этого, не имело значения. К чёрту биографию! Каждый из нас начинал на войне жизнь с чистого листа, и что там было начертано на предыдущих страницах, можно было не читать. Про человека всё становилось понятно в первые дни и недели после пересечения «ленточки».
Почти у всех моих ребят эта злая и искренняя искра стремления к свободе в хитроватых зековских глазах оставалась не до конца растраченной. Она не смывалась из их глаз даже из-за ощущения собственной обречённости и приступов равнодушия к происходящему. Но некоторые, особо одарённые пацаны в нашем отделении не могли не заметить и моё собственное состояние, – ярость, смешанную с усталостью на грани срыва, но не захотели заморачиваться этим, ведь старшим меня назначил сам Монгол. А он всегда знал, что делает. Наверное, многие из них сами были близки к такому состоянию. И не мудрено, когда каждый день у тебя в расписании война.
И опять же я человек, наверное, такой, если вокруг неправда и образуется что-то неясное и непрозрачное, меня изнутри начинало выворачивать… Вот почему, например, нам не предлагали ротацию? Если бы мы ушли тогда на несколько дней на оттяжку, может и не случилось бы всего того, что произошло. Накопленная эмоциональная усталость на нервяке – страшная вещь.
Хотя, если у тебя чуть не каждый день штурмы, какие могут быть ротации и помывки? Салфетки есть спиртовые, обтёрся – и хорошо. Там, в районе Бахмута, помню, находили много всего. Бухла было хоть залейся, хоть облейся. Бутыли со спиртом нам попались какие-то трёхлитровые. Больше ничего и не надо: намочил тряпочку аккуратненько, протёрся спиртом, чтобы у тебя никаких потёртостей не было, грибков всяких, лицо-руки протёр, подмышки, пах, ноги. Запускали спирт по кругу в этих целях, чтобы все видели, потому что бухать никак нельзя. А подогреть что-либо на спиртовке и обмыться – это самое нужное дело. Если загниёшь физически, можешь потом и морально испортиться…
Мы несли что-то уж слишком большие потери, и мне приходилось бегать в штаб и буквально рассказывать, что можно было сделать не так, объяснять и спорить при принятии решений. Я не боялся скандалов и пытался доказывать свою правоту.
Когда я попал в этот отряд, то почти сразу заметил, что частенько командиры врали о текущей ситуации. Доходило до того, что они докладывали о взятии позиции, чего в действительности ещё не было. И это, очевидно, приводило к нехорошим последствиям и к потерям среди рядовых штурмов, которых могло и не быть. Я удивлялся, как командир, старший на позиции, может так врать. Это портило мои уже сформировавшиеся представления о великом братстве «Вагнера», о честном «другом мире».
Как правило, эти командиры были из проекта К, они боялись перечить вышестоящим командирам А-шникам, и, наверное, им было легче просто соврать. Вступать в спор при планировании операций для них было неприемлемо, я видел, как они реально боялись. А мне не страшно было это делать. Меня в таких случаях всегда прикрывал Монгол, и замкомбата тоже не забывал. Вообще, отношения между командирами, наверное, во многом зависели от командира ШО (штурмового отряда).