– Раньше ночные вылазки были нашей специализацией, – рассказывал Ручник, держа кружку с чаем кистью левой руки с тремя пальцами, ещё на двух пальцах осталось только по одной фаланге, – и сапёр у нас хороший был. Мины, растяжки снимал на раз-два, как будто чуял их. Мы обходили технику и блокпосты, искали расположение чужой арты, слушали выходы снарядов и передавали координаты. Ну, и старались не попадать в засады. А когда удавалось с ходу залиться в окопы, держали их до прибытия других групп, – Ручник вдруг прервался, пристально посмотрел мне в глаза и спросил:
– А ты случайно не был комодом?
– Ну, да, был… Ты не волнуйся, брат, я ни на что не претендую! – сказал я и выдержал его непростой взгляд. Что натолкнуло его на такую мысль о моём прошлом командирстве, было непонятно. После этого он съёжился, перестал пить чай и закончил приветственную речь:
– Ладно! Если что, Деверю поможешь. Он у меня в замах пока ходит. А так, видишь, пацаны у нас сейчас на боли… Три дня назад у нас не получилось. Нервяк схватили, так и потеряли мы двоих хороших парней. И сапёра нашего, Васильича, тоже. А он ещё в Сирии служил… А всё потому, что теперь мы днём тоже ходим в накат, если начальство, нах…й, так решит…
Я присмотрелся к Ручнику. Пацаны говорили, что он был раньше неплохим командиром и мог вовремя подстраховать любого из них, включая пулемётчиков и даже расчёт АГС, но в последнее время расслабился и подустал. А его почти безматерная речь могла говорить о некоторой высокой степени образованности в прошлой гражданской жизни, а также о недолгом сроке пребывания в колонии. Впоследствии так и оказалось. Он был университетским преподавателем на кафедре прикладной электроники и убил любовника жены в состоянии аффекта. В общем, там тёмная история, о которой он особо не распространялся. А пальцы ему посекло при взрыве кассетного снаряда. Но подведёт его в конце концов не это, а особенности поведения в последние недели срока его контракта.
Когда меня с группой других полезных косячников привезли на север Бахмута в ПВД под Хромово, я не очень-то хотел кого-то убивать после подвалов ОСО. Я знаю, что у некоторых бывало совсем наоборот. Но осознание того, что на войне так не бывает, и если ты не хочешь никого убивать, то обязательно убьют тебя, мне очень тогда помогло не потеряться в мире собственных гуманистических иллюзий. И именно то, что в первом же накате со своими новыми окопными братьями мне пришлось кинуть гранату в ВСУшника, который каким-то образом незаметно для других пацанов спрятался за поворотом основной траншеи, и явно собирался положить из автомата чуть ли не половину наших ребят, участвовавших в том накате.
Уже после боя, когда в основном всё стихло, я увидел этого ВСУшника мёртвым, отчётливо понимая, что его изуродованное тело – это дело моих рук. Боевой товарищ с позывным «Борщ», увидев моё замешательство, сразу начал обыскивать труп, и моя жалость к павшему бойцу сменилась прежней благородной яростью, потому как документы этого гражданина Украины говорили о том, что он был мобилизован аж в 2016 году, а 2020-ом стал командиром пулемётного расчёта. То есть он воевал уже семь лет! Столь длительный срок нахождения в зоне боевых действий объяснял его умение во время боя появляться там, где никто не ждёт. Ещё раз посмотрел на него: конкретный нацик, обмундирование хорошее, АКС укороченный, телефон противоударный «Гармин».
Было понятно, что эти семь лет он убивал наших ребят и неизвестно сколько бы ещё убил, если его не остановил бы я, обыкновенный зек из русской тюрьмы, поехавший воевать за свободу по поручению Родины. И дело здесь не в мести, а в справедливости.
…Не стану рассказывать, каким образом мне удалось обменять остаток подаренной мне пачки сигарет на звонок Вере в Москву почти сразу после того, как я оказался вне стен ОСО. Эмоций было тогда через край и очень хотелось есть. Но больше всего мне нужен был этот звонок. Без него я не знал, как дальше жить.
Конечно, Вера сразу всё поняла, когда на её имя стали приходить денежные переводы.
– Ты зарплату мою получаешь? Я на тебя доверенность написал.
– А как же. Конечно, получаю. Всё четко! Мне сами звонят и говорят, когда и куда приехать за деньгами. В прошлом месяце получила двести двадцать тысяч, а в этом двести восемьдесят тысяч. Почему так? – поинтересовалась она.
– Хорошо поработал в предыдущем месяце, – с улыбкой, которую она не могла видеть, отвечал я, но Вера вдруг сказала, что у меня плохой голос, а потом заплакала, не сдерживаясь и говоря сквозь слёзы:
– Он уже большой и в животе толкается… Знаешь, мне не нужны твои деньги! Совсем. Мне нужен ты рядом.
– Они будут нужны нашему малышу. Пожалуйста, не трать ничего на юристов. Я и так должен получить помилование… Уже скоро, совсем скоро.
– Бесит. Я так больше не могу, милый! Сидел ни за что, теперь вот воюешь… У меня сердце разрывается от одной мысли о том, где ты сейчас.
– А где я должен быть? В Париже? Знаешь, мне теперь не нравится даже само слово «Париж». Я слышу в нём отвратительный звук «ж-ж-ж» летящего в меня дрона.