При советской власти у учащихся вузов к духам стало другое отношение. Задиристые молодые атеисты не почитали их, а если и призывали нечистую силу на помощь, то лишь во время сессии, да и то мысленно и тайком от всех.
А ходить к Сухаревской башне 11 апреля студенты вообще перестали.
Но традиция отмечать Татьянин день возродилась в Москве в девяностые годы прошлого столетия.
Созданная при Петре I Тайная канцелярия имела в Москве несколько адресов. Но при каждом новом переезде грозного учреждения следом перебирались и старые привидения и духи.
Досужие москвичи поговаривали, что вывелся особый вид нечисти, которая не просто откликается на стоны и крики мучеников-арестантов, но и набирает от этих страшных звуков силу.
В двадцатых годах XVIII века Тайную канцелярию перевели в самый центр Москвы — в дом на углу Мясницкой улицы и Лубянской площади.
Когда в этих застенках пытали с пристрастием, то крики несчастных доносились аж до Кремля. По ночам москвичи видели на стенах здания какие-то блики и светящуюся дымку. И знатоки объясняли, что это либо духи темницы, не выдержав страданий людей, выходят наружу, либо гуляют привидения замученных и тайно захороненных арестантов.
«Король репортажа» Владимир Гиляровский наблюдал, как ломали старинную тюрьму: «…Дома нет, лишь груда камня и мусора. Работают каменщики, разрушают фундамент. Я соскочил с извозчика и прямо к ним. Оказывается, новый дом строить хотят.
— Теперь подземную тюрьму начали ломать, — пояснил мне десятник.
— А я ее видел, — говорю.
— Нет, вы видели подвальную, ее мы уже сломали, под ней еще была, самая страшная: в одном ее отделении картошка и дрова лежали, а другая половина была наглухо замурована… Мы и сами не знали, что там помещение есть. Пролом сделали, и наткнулись мы на дубовую, железом кованную дверь. Насилу сломали, а за дверью — скелет человеческий… Как сорвали дверь — как загремит, как цепи звякнули… Кости похоронили…
Мы полезли в пролом, спустились на четыре ступеньки вниз, на каменный пол; здесь подземный мрак еще боролся со светом из проломанного потолка в другом конце подземелья. Дышалось тяжело… Проводник мой вынул из кармана огарок свечи и зажег… Своды… кольца… крючья…
Дальше было светлее, свечку погасили.
— А вот здесь скелет на цепях был.
Обитая ржавым железом, почерневшая дубовая дверь, вся в плесени, с окошечком, а за ней низенький каменный мешок… с каким-то углублением, вроде узкой ниши.
При дальнейшем осмотре в стенах оказались еще какие-то ниши, тоже, должно быть, каменные мешки…
Ужасный каменный мешок, где был найден скелет, имел два аршина два вершка вышины, ширины — тоже два аршина два вершка, а глубины в одном месте, где ниша, — двадцать вершков, а в другом — тринадцать. Для чего была сделана эта ниша, так мы и не догадались.
Дом сломали, и на его месте вырос новый.
В 1923–1924 годах на месте, где были „мясницкие“ меблированные комнаты, выстроены торговые помещения. Под ними оказались глубоченные подвалы со сводами и какими-то столбами, напоминавшие соседние тюрьмы „Тайного приказа“, к которому, вероятно, принадлежали они. Теперь их засыпали…».
Старое здание сломали, но духи, обитавшие там, не остались без крова. «На крик и стон они переселились в другой дом — поблизости», — объясняли московские старожилы.
ВЧК-ГПУ-НКВД-КГБ — какому советскому человеку не были знакомы эти аббревиатуры? Казалось бы, в здание таких грозных организаций даже нечистая сила не посмеет заявляться. Но в начале тридцатых годов поползли слухи, будто вызванные в свое главное учреждение разведчики и другие агенты, шагая по лубянским коридорам к кабинету начальства, уже знали, какая судьба их ожидает. Либо — награда, поощрение и повышение по службе, либо — тюрьма, пытки, а то и расстрел.
Конечно, подобное объяснить можно интуицией и прозорливостью секретных агентов или подсказкой коллег из центрального аппарата. Однако людская молва намекала на «лубянских духов», которые приходили на помощь репрессированным, страдающим от пыток, незаслуженно обиженным.
Хоть и заявляли громогласно чекисты, что не верят во всякую чертовщину, а по ночам все же опасливо косились на темные углы кабинетов и вздрагивали от доносившихся неизвестно откуда вздохов.
В 1934 году пост народного комиссара внутренних дел занял революционер-фармацевт Генрих Ягода. Он тоже являлся яростным врагом предрассудков и «мистического дурмана», но тем не менее вовсю боролся с «лубянскими духами». Как и положено фармацевту, плескал на пол и на стену своего кабинета отраву. Делал это, конечно, тайком от подчиненных. Яд руководитель грозной организации изготавливал самолично.
Однако духи лишь посмеивались над потугами главного чекиста. А за несколько часов до ареста Ягоды они с издевкой нашептали ему: «Колошмать свои склянки с отравой. Они тебе уже никогда не понадобятся…».
