Впрочем, мое внимание привлекла не столько внешность, сколько позитивная аура, исходящая от него. В тот день Сосо обыграл нас с Чаладзе на русском бильярде и, довольный результатом игры, с улыбкой проводил нас до подъезда.
– Хороший парень, да? – спросил Леван, когда мы стали подниматься по заснеженному склону.
– Так себе, – пожал я плечами, всё еще досадуя на поражение.
Леван посмотрел на меня.
– Да, игры тебе определенно противопоказаны – будь то нарды, домино или бильярд. Мой совет: кончай играть. А то стоит тебе потерпеть поражение, и ты уже готов разрыдаться.
– Лучше о себе подумай, – буркнул я.
Через месяц я снова встретил Сосо в Гудаури. Я спускался по склону горы и вдруг увидел его метрах в двадцати от себя. Он, в черном комбинезоне, стоял на лыжах. Каждый шаг давался ему с трудом, словно ребенку, только что научившемуся ходить.
– Сандро! – закричал он, увидев меня. – Иди сюда!
В его голосе слышалось отчаяние, словно он висел на скале и вот-вот мог сорваться в бездну.
– Сосо! Ты что здесь делаешь?
– Пляшу лезгинку. Что еще остается человеку, впервые вставшему на лыжи?
– Ну-ну.
– Лучше бы подбодрил, – мой скептицизм ему явно не пришелся по душе.
– Не переживай – два-три дня и научишься, – успокоил его я.
– Да к черту эти лыжи! Айда ко мне в «Лимоны», выпьем.
– Давай.
– А где Чаладзе?
– Понятия не имею. Я его не добудился.
– Он тоже, наверное, такой же Томба[2], как я?
– Вроде того, – ответил я, и мы оба рассмеялись.
– Давай сейчас по домам, передохнём, а вечером жду к себе, – предложил Сосо.
– Отлично!
В условленное время я объявился у «Лимонов», но Гиоргобиани нигде не было видно. Поскольку я не знал, на каком этаже и в каком номере он обитает, да и в приемной не нашлось никого, кто бы мог дать мне нужную информацию, я вышел на улицу и стал кричать в окна:
– Сосо! Сосо! Сосо!
Бесполезно. Никаких следов Гиоргобиани. Кричал я долго, пока в одном из окон не появился какой-то мохевец.
– Ты чего орешь как резаный?
Я кричал очень громко, и пронзающие небо белые вершины гор тотчас же возвращали мне гулкое эхо.
Я как-то очень грубо ответил мохевцу на его реплику и в скором времени был окружен горцами, вооруженными увесистыми дубинками. Мне ничего другого не оставалось, как обнажить нож.
Тут как раз объявился Сосо, и между нами и горцами завязалась жестокая драка, которая для нас закончилась плохо:
парень, которого я ударил ножом, скончался от потери крови по дороге в Тбилиси.
Тот вечер навсегда врезался мне в память. Помню, как полицейские заталкивали нас в машину, как стая черных ворон накрыла белый склон Гудаури и как луна вдруг исчезла с неба.
Сначала нас ждала КПЗ в пригороде Дигоми, а потом – Ортачальская тюрьма.
– Мы познакомились второго января?
Вопрос был таким неожиданным, что я с изумлением уставился на Гиоргобиани.
– Похоже, сама судьба свела нас, черт побери, – пробормотал он, не дожидаясь моего ответа.
С Божьей помощью суд позволил нам использовать статью о необходимой самообороне. Мы получили по пять лет: я – как виновный, Гиоргобиани – как соучастник.
Срок тянулся долго, и много всего произошло за это время – были кровь и унижение, но была и радость, и настоящая дружба, и то не выразимое словами чувство, которое испытываешь, выходя на свободу.
За эти годы мы прожили целую эпоху. Поскольку я угодил в тюрьму, будучи еще подростком, Гиоргобиани, который был старше меня на пять лет, взял надо мной шефство. Он выручал меня не только в страшных драках, но и в повседневном тюремном быту; никогда не оставлял меня без дружеского совета.
И вот мы на свободе. За пять лет наш родной Тбилиси так изменился, что, казалось, только я и Сосо понимали друг друга. Было ощущение, что даже деревья цветут каким-то особенным образом. Словом, от прежнего мира не осталось и следа.
Это утро выдалось блеклым, безнадежным; казалось, что даже воздуха нет. Можно было подумать, что вместо солнца взошла луна, обещающая мрачный и скучный, затянутый туманом день.
Стоял июль. Улицу Палиашвили сотрясал рев автомобильного клаксона. Конечно, это был Сосо, только он мог так сигналить – сплошняком, без пауз, одним словом, по-свански.
Через несколько секунд я сидел рядом с ним в Х-5.
– Здорово, звонарь. Что стряслось?
– Кто такой звонарь?
– Тот, кто звонит в колокола.
– А при чем здесь я?
– Ну, не знаю, – до меня дошло, что шутка не удалась, и я покраснел.
– Зачем ты меня искал?
– Может, поднимешься ко мне, выпьем чаю, поговорим?
– Не могу, у меня дела. Давай, выкладывай здесь.
– Что это у тебя за дела?
– Мы с Кети идем в оперу.
Опера и Сосо были малосовместимы. Я почему-то представил его в балетном трико, туго стянутом в области паха, и рассмеялся.
– Чего смеешься?
– Представил тебя на сцене в эластиках, как ты вдохновенно предаешься танцу на вытянутых пальцах ног.
– Очень смешно.
– Да ладно, Тупак[3] тоже ходил на балет.
– Ну и что с того?
– Короче, мы попали в переплет, – перешел я к делу.
– Что такое? Подрался с кем-нибудь?
– Нет.
– Тогда что?
– На друга моего отца наезжают.
– На кого именно?
– На Тедо Тевдорадзе.
– Говоришь так, словно он царь Деметре Второй Самопожертвователь.
