Ходил с оперативным отрядом по улицам, наблюдал за порядком. Стал членом культкомиссии, увлекался танцами, спортом. Любил погулять, кутнуть, все студенческое было мне в радость. С удовольствием вспоминаю время учебы, жизнь в студенческом коллективе. Никогда не забуду красивый, добротный и ухоженный дом - здание института со статуями шахтеров на фронтоне. Студенческая братва звала статуи "единственно-непьющими". Мы проходили под этими вечными трезвенниками на очередной вечер с бутылкой "черноголовой" водки на троих. У этой самой дешевой водки горлышко закупоренной бутылки покрывалось черным варом. На "белую головку", "белогвардейскую", как мы ее называли, денег не всегда хватало.
Весело подмигивая статуям, отдавая им салют, мы спешили в какую-нибудь пустую аудиторию. Там наспех выпивали содержимое бутылки, закусив килькой или бычками в томате из консервной банки, кусочком черного хлеба с солью. И бежали на танцы. К нашей трапезе часто присоединялись сокурсницы, знакомые девушки с других курсов и факультетов. Бодрые, шумные, веселые, полные сил и молодого задора, мы могли протанцевать всю ночь. А утром, в восемь, быть на первой лекции. Случалось, вообще не расходились по общежитиям и домам после такого веселья, переходившего плавно в занятия... Все было словно в песне: "Как молоды мы были, как искренне любили..."
Кружилась пять лет институтская карусель, не останавливаясь. Мелькали как при ускоренной киносъемке лица, встречи, книги, пластинки, спортплощадки, вокзалы... Оттуда уезжали друзья на каникулы и практику.
Она была совсем не там, где мне пришлось строить...
* * *
Тогда у меня мысли не было, что я, горняк-экономист, займусь делом, которое становилось после прихода к власти Хрущева главным в Москве. За пять лет, пока учился на Большой Калужской, произошла революция в градостроительстве. Пришел конец сталинской архитектуре социалистического реализма. Она задела своим крылом фасад нашего Горного института, украсила его портиком и помянутыми скульптурами шахтеров.
Никаких портиков, украшений, никакой скульптуры! Долой излишества! На смену фасадам с колоннами, фризами, лепниной пришли фасады голые, без всякой архитектурной одежды, как говорит Юрий Михайлович, "плоскомордые". Мне, как и ему, этот стиль не по душе.
Ведущей фигурой в градостроительстве стал не зодчий, мэтр, художник и артист, какими были Щусев, Жолтовский, Иофан, Гельфрейх. На первый план вышел на их место инженер, конструктор, владеющий чертежными инструментами. Героями тех дней, чьи фамилии не сходили со страниц газет, творивших новых кумиров, любимцев партии, были инженеры В. П. Лагутенко и Н. Я. Козлов, заслужившие золотые звезды Героев Социалистического труда. Один из них прослыл автором метода изготовления тонкостенных железобетонных панелей в касетно-формовочных машинах. Другой - заслужил почести как автор метода производства все тех же тонкостенных панелей на прокатном стане с применением вибрирования.
Хрущев назвал Лагутенко "первой ласточкой, прилетевшей к нам после холодной зимы". Он раньше всех из инженеров-практиков пришел с новыми конструктивными идеями, которые Никита Сергеевич ждал от специалистов. Вслед за ним на зов трубы Хрущева откликнулись другие инженеры. Их усилиями создана современная отечественная технология сборного железобетона в градостроении.
На строительной выставке в Москве Хрущев однажды увидел плиту-перегородку на полную комнату. Никита Сергеевич ходил вокруг этой плиты и поглаживал ее как живое существо, любуясь конструкцией. О такой он мечтал. То была плита инженера Козлова.
По просьбе главного застройщика государства этот московский инженер выполнил такую же крупную плиту, но не с деревянным каркасом, а железобетонным.
Если Лагутенко Хрущев назвал "первой ласточкой", то Козлов удостоился у него сравнения с Колумбом, сумевшим поставить яйцо тупым концом на столе. Гладкую плиту Козлова, сделанную на заводе, можно было доставить из цеха на строительную площадку и водрузить с колес краном на нужное место. Штукатурам делать было нечего!
Когда же Козлов сделал наружную утепленную более легкую стену-плиту с ячейками и заданными пустотами, то Хрущев готов был расцеловать изобретателя.
Никто из руководителей-большевиков до Хрущева не относился так тепло и сердечно к строителям. Сталин вкладывал душу в создание самолетов и ракет, атомную бомбу. Хрущев - в железобетонные панели. В этом же направлении он сфокусировал все силы партаппарата, госчиновников. Именно поэтому затеянное им дело быстро пошло в нужном направлении.
