— Вы очень снисходительны. Все время вчера вы были так снисходительны и добры, словно понимали, как мне ужасно одиноко вечерами во всех этих отелях…
— Но у вас же большая группа.
— Вот именно! Целыми днями я вынуждена ее опекать. Зато вечером мне просто необходимо менять обстановку.
— Но поездка кончится, и вы вернетесь домой.
— Чтобы отправиться в следующую. И так без конца. Такова уж моя профессия.
— Семья по вас не скучает? — вежливо спросил Асман.
— В Лос-Анджелесе у меня нет семьи. Родители и сестра живут в Сакраменто. Но ведь у каждого есть какая-то… какая-то личная жизнь.
— Понимаю…
На этом, собственно, разговор можно было считать исчерпанным, но мисс Гибсон продолжала:
— В отеле говорили, что вы едете в Торремолинос.
— Я туда и еду. Но сколько бы я туда ни ездил, всякий раз не могу не заехать по пути в Толедо.
— Вероятно, вы хорошо знаете все здешние достопримечательности.
— Не припомню, чтобы я когда-нибудь их осматривал. Просто мне нравится бывать в этом городе.
Мисс Гибсон с выражением надежды улыбнулась:
— Так вот у вас сегодня счастливый случай присоединиться к нам и досконально в сопровождении гида познакомиться с собором, с монастырем и церквами Санта Мария ла Бланка, Сан Хуан де лос Рейес, с музеем Санта Крус, с церковью Сан Томе, где хранится известная картина Эль Греко «Погребение графа Оргаса».
— Это займет слишком много времени.
— Только до обеда, на который мы вас приглашаем. Обед заказан в хорошем ресторане.
— Право же, спасибо.
— А на вторую половину дня у нас останется только Алькасар, дом-музей Эль Греко и обе синагоги.
— Программа весьма насыщенная.
— У нас прекрасный гид. Он сумеет уложиться в отведенное время. Прошу вас — примите мое предложение! Вы окажете всем нам огромную честь.
— Только не это! — взмолился Асман.
— Да-да! Вы не представляете себе, с какой гордостью будут мои дамы рассказывать дома, что знакомились с Толедо в обществе Джереми Асмана.
— Одного этого достаточно, чтобы я тотчас же сбежал в Торремолинос.
— Я вас не пущу.
— А я вас очень прошу.
Он противился, но в то же время испытывал скрытое желание поддаться уговорам и провести хотя бы несколько часов не наедине с собой, а с этими людьми, которые ему — да-да, они ему, а не он им — оказывали честь своим вниманием.
— Я вас не пущу, — повторила Сибилл Гибсон.
— Но после обеда… после обеда вы позволите мне незаметно удалиться?..
— Конечно! Главное, что вы посвятите нам немного времени. Вот увидите, как все будут рады. — Она взяла его под руку и, словно боясь, что он может от нее ускользнуть, тут же повела к своей группе, которая, вместо того чтобы любоваться видом Толедо, все это время неотрывно следила за беседой мисс Гибсон со знаменитым дирижером.
Асман приостановился:
— Та девушка… та польская девушка из разбитого автомобиля тоже в вашей группе?
— Да. Она и ее спутник, не знаю, то ли жених, то ли муж. Она сказала, что они собирались уже возвращаться на родину и у них нет денег ожидать в Мадриде, пока отремонтируют их автомобиль. Они, конечно, получат компенсацию за машину и раненую руку, но на это потребуется время.
— Понятно.
— Так что им пришлось ехать с нами, пока не отремонтируют их машину. Не могла же я бросить их в Мадриде совсем без денег.
— Понятно, — повторил Асман, чуть заметно улыбнувшись.
Хуан и впрямь оказался превосходным гидом — он не только успел выполнить всю утреннюю программу в отведенное время, но сумел даже выкроить пятнадцать минут на покупку прославленных толедских марципанов у лоточников возле ворот Бисарга.
— Не так уж это и вкусно, — скорчила гримаску Доминика, надкусив ногу марципанового Дон Кихота.
— Может, они вообще не предназначены для еды, — рассеянно заметил Лукаш.
— Для чего же они предназначены?
— Ну, просто на память.
— Марципаны пекут для еды.
— Доминика, — снизил голос Лукаш, словно стоящий рядом Асман и собравшиеся вокруг него американцы могли понять, о чем они говорят, — положение в Варшаве опять обострилось. На перекрестке Маршалковской с Иерусалимскими Аллеями остановили демонстрацию протеста.
— Я просила тебя не слушать радио!
— Не мог удержаться. Гомес пригласил меня в кабину.
— А мы как раз в это время в церкви Сан Томе любовались картиной Эль Греко «Погребение графа Оргаса». Я всем расскажу в Варшаве, что ты был в Толедо и не видел этой картины. И расскажу почему.
— Отстань.
— Нет, скажи, ну разве ты можешь что-нибудь изменить в сложившейся в Польше обстановке?
— Трудно что-нибудь изменить, когда находишься за тысячу верст.
— Лукаш! — Доминика стала серьезной и не казалась уже девочкой, всего минуту назад целиком поглощенной марципанами. Она умела становиться, так вот сразу, взрослой и решительной, словно за плечами у нее был огромный житейский опыт. — Надеюсь, ты не хочешь сказать, что жалеешь об этом? Что хотел бы сейчас оказаться там?
— Опять все подумают, что мы снова ссоримся.
— К счастью, на нас никто не обращает внимания. И никто нас не понимает. — Доминика окинула взглядом группу американцев. Возможно, лишь Асман смотрел на них, но он был в темных очках, и сказать об этом с уверенностью она не могла.
