Он провел руками по бедрам и подался ими вперед, ухмыляясь, когда рванул застежки-липучки на брюках, и те соскользнули, улетая через плечо.
Последними он скинул кроссовки, оставшись в обтягивающих белых боксерах и маленьком синем галстуке, все еще повязанным на шее.
Затем он подошел ко мне, его тело скользнуло по моему, и у меня перехватило дыхание, пока он не переполз на другую сторону от меня.
Я повернулась к нему лицом, улыбаясь, когда он положил голову на подушку рядом с моей, наши взгляды встретились, и между нами возникло нечто гораздо более глубокое, чем похоть.
Я придвинулась ближе к нему, мои голени прижались к верхней части его бедер, а затем я свернулась калачиком, и он тоже повернулся на бок. Я взяла простыню и натянула нам на головы, оставив нас в тени под ней, как мы делали, когда были детьми, и я пробиралась к нему домой с ночевкой.
— Я люблю тебя, Джонни Джеймс, — прошептала я, вдыхая его выдох, словно мы дышали одним воздухом. — И я никуда не денусь. Так что перестань смотреть на меня так, будто я исчезну, если ты осмелишься отвести взгляд.
— Я просто хочу, чтобы этот ублюдок был мертв и похоронен, — прорычал он. — Я хочу, чтобы он ушел и мы снова были свободны.
— Мы свободны, — ответила я, не желая говорить о гребаном Шоне прямо сейчас. Меня тошнило от того, что он занимал так много нашего времени и мыслей. — Расскажи мне, что произошло там с твоим отцом, — тихо попросила я, переплетая свои пальцы с его пальцами, наблюдая, как он уходит в себя из-за моих слов.
— Гваном, — поправил он, слегка изменив тон. — Он мужчина, который годами позволял мне думать, что он игрок, позволял мне регулярно делать ему сексуальные намеки, зная при этом, что я порождение его похоти и стыда…
— Я не думаю, что это справедливо, — сказала я, и он нахмурился, но не отстранился. — Он пытался быть рядом, как мог, узнав о тебе гораздо позже, чем ему хотелось бы.
Джей-Джей резко выдохнул. — Слишком мало, слишком поздно.
— Правда? — Серьезно спросила я, придвигаясь ближе к нему под простынями, пока наши носы почти не соприкоснулись. — Потому что я помню, как мы вдвоем лежали вот так под твоими простынями, когда были детьми, говорили об отцах, которые, как мы оба знали, у нас где-то есть, и задавались вопросом, могут ли они ворваться в нашу жизнь и спасти нас.
— В основном я помню, каким твердым был мой член, потому что ты была в моей постели, и панику, которую я испытывал при мысли о том, что ты случайно наткнешься на него или заметишь, как он натягивает гребаные простыни, — ответил он, и я рассмеялась, шлепнув его по груди.
— Лжец.
— Никогда. У меня есть бесчисленные воспоминания о том, как я пытался скрыть от тебя свою эрекцию, красотка. И еще больше о том, как я думал о тебе, когда удовлетворял себя.
— Господи, Джей-Джей. — Я снова шлепнула его, яростно краснея, при мысли о том, что подумала бы об этом шестнадцатилетняя я, если бы узнала, отказываясь признавать все те случаи, когда я справлялась с теми же желаниями, думая о четырех мальчиках, которым принадлежала моя душа. Тогда это было секретом, чем-то, в чем я не позволяла себе признаться и что испытала только тогда, когда обнаруживала свои руки между бедер, а мои мысли цеплялись за них, как бы сильно я ни пыталась отрицать причину этого. Я убедила себя, что это потому, что они были единственными мальчиками, которых я знала, а не потому, что я действительно хотела их таким образом. Тогда мне пришлось бы выбирать, а я не могла этого сделать.
— Блядь, как же мне нравится, когда ты краснеешь, как девственница, из-за меня, — простонал он, и его рука переместилась на мое бедро, а большой палец провел по впадинке внутри него, которая вела в гораздо более интересное место.
— Прекрати пытаться сменить тему, — прошипела я, и моя рука потянулась к его груди, как будто я планировала оттолкнуть его, но вместо этого она просто осталась там, чувствуя тяжелое биение его сердца.
— А что за тема была? — поддразнил он, и я надулась.
— Мы часто говорили о том, что наши отцы однажды появятся и признаются, что они тайные миллионеры, которые всегда хотели нас, но даже не подозревали о нашем существовании. Сейчас я уверена, что Гван не миллионер, но…
— Ты серьезно хочешь сказать мне, что если завтра сюда заявится какой-то чувак в модном костюме, с ухоженными усами и объявит себя твоим давно потерянным папочкой, ты обрадуешься? Ты действительно хочешь этого сейчас? Мы больше не дети, Роуг, мне почти тридцать, мне не нужно…
— Ты так ненавидишь усы, — заметила я, прервав его болтовню, потому что я все поняла и не нуждалась в том, чтобы мне это объясняли.
— Все знают, что мужчинам с усами нельзя доверять, — проворчал он, и я рассмеялась.
— Отвечая на твой вопрос — да. Если бы мой давно потерянный папаша появился и захотел познакомиться со мной поближе, я бы сказала —
— Роуг…
