— В таком случае вы еще раз лжете самому себе, — сказал Майкл, неподвижно стоя у стены. — Я объявлен «не подлежащим исправлению». С какой стати меня должна заботить судьба других?
— Потому что вы разумный человек и понимаете, что всему должно быть свое объяснение.
— Ложное объяснение, вы хотите сказать.
— Частично. И некоторые из них останутся таковыми навсегда ради блага страны.
Хейвелок помолчал, изучая грубоватое скандинавское лицо, твердый взгляд, чем-то напоминающий взгляд охотника, потом произнес:
— Мэттиас?
— Да.
— И как же долго вы сумеете держать его в этой могиле?
— Столько, сколько сможем.
— Но ему требуется помощь.
— Нам тоже. Его следовало остановить.
— Что вы с ним сделали?
— То, что происходит сейчас, только часть истории, мистер Хейвелок. Вы тоже явились одной из ее составных. Все мы оказались в одной лодке. Мы превратили его в императора, хотя знали, что даже божественное право, а тем более человеческое, не позволяет вручать империю в собственность одного человека. Мы провозгласили его богом, не будучи хозяевами небес. Любой ум, даже вознесенный на столь недоступные высоты, имеет в наше сложное время свои ограничения. Мы с вами заставили его пребывать в вечной иллюзии своей уникальности, своего превосходства над остальными людьми. Мы требовали от него слишком многого. Он лишился рассудка. Его мозг — этот исключительно мощный аппарат — не выдержал и сломался. Когда этот человек перестал контролировать себя, он начал стремиться к контролю над всем остальным: Возможно, чтобы компенсировать свою слабость, убедить себя в том, что он является тем, кем мы его провозгласили, хотя, может быть, в глубине души он и подозревал, что это не так. Но теперь все кончилось.
— Что значит «стремиться к контролю над всем остальным»? Как мог он добиваться его?
— Связав страну рядом обязательств, которые, мягко говоря, неприемлемы. Постарайтесь понять. Мы с вами стоим на глиняных ногах; у него же были ноги из ртути. Да, даже я, президент Соединенных Штатов — самый могущественный человек на земле, как утверждают некоторые. Это неправда. Я связан по рукам и ногам. Я обязан учитывать голоса избирателей, руководствоваться так называемыми принципами политической идеологии, надо мной все время висит топор конгресса... Сдержки и противовесы, мистер Хейвелок. Для него же ничего этого не существовало. Мы сами превратили его в суперзвезду. Он не был связан ничем, ни с кем не считался. Его слово было законом. Суждения остальных должны были отступать перед блеском его интеллекта. И если к этому добавить его шарм...
— Все это общие места, — сказал Майкл. — Абстракции.
— Ложь? — спросил Беркуист.
— Не знаю. Мне нужны факты.
— Я намерен вам их продемонстрировать. Если и после этого у вас сохранится желание выполнить угрозу, пусть в будущем это останется на вашей совести, а не на моей.
— У меня нет будущего. Я «не подлежу исправлению».
— Я же сказал, что прочитал ваши записи. Все, до последней строчки. Приказ о вашей казни уже отменен. Даю вам слово президента Соединенных Штатов.
— Почему я должен поверить этому слову?
— На вашем месте я, пожалуй, тоже бы не поверил. Я просто ставлю вас в известность. Лжи было много, и ее остается немало. Но то, что я вам сказал, — правда... Я распоряжусь, чтобы с вас сняли наручники.
Интерьер большой слабо освещенной комнаты без окон напоминал декорацию к научно-фантастическому фильму. Вдоль стены располагалось с десяток телевизионных экранов, каждый из которых передавал всю «картинку» событий. За огромным пультом управления работало четыре оператора. В помещении постоянно появлялись какие-то люди в белых халатах, которые просматривали видеозаписи, делали заметки. Кто-то сразу уходил, кто-то задерживался, чтобы посовещаться с коллегами. Единственная цель всей этой деятельности заключалась в том, чтобы зафиксировать и подвергнуть анализу каждое движение Энтони Мэттиаса, любое произнесенное им слово.
Его лицо и вся фигура демонстрировались одновременно на нескольких экранах, под каждым из которых мелькали красные цифры, указывающие время записи. Под крайним слева экраном горела надпись: «Текущее». Весь день, начинающийся с утреннего кофе в саду, идентичном с садом в Джорджтауне, был для Мэттиаса иллюзией.
— Ему делают две инъекции еще до того, как он проснется, — произнес президент, расположившийся вместе с Хейвелоком за вторым, меньшим пультом у задней стены комнаты. — Один укол расслабляет мышцы и снимает физическое и умственное напряжение. Второй стимулирует работу сердца, улучшает кровообращение и при этом не влияет на действие первого наркотика. Не спрашивайте у меня медицинских терминов, я их не знаю. Я только знаю, какой эффект дают эти препараты. Мэттиас имеет возможность вступать в симулируемые контакты достаточно уверенным в себе... в некотором роде как муляж самого себя в прошлом.
— Значит, его день начинается? Его... воображаемый день?
