Теперь, наверное, уже было не вспомнить: не тогда ли впервые настигло его это едва внятное предостережение? Чуть заметный сдвиг, за которым грозили последовать неизбежные перемены? Судьба, меняющая свое направление, что можно было, наверное, разглядеть уже тогда, обратив внимание на этот придвинувшийся горизонт или сменившую некогда беспечный шаг волчью побежку, – все эти мелкие перемены, приходящие из новых снов и вновь уходящие в никуда. Конечно, все это были только метафоры, сэр, но метафоры, имеющие необратимые последствия, глядя на которые, нельзя сказать – возможно ли было избежать того, что эти метафоры обещали.
Конечно, ему следовало бы обращаться со словами поаккуратнее. Тем более что подчеркнутая ирония – словно загодя принесенное извинение – была налицо. И все же он произнес:
– Все концепции немедленно улетучиваются, стоит наступить голой ступней на битое стекло.
Она посмотрела на него, как смотрят на водопроводчика, который, постучав по крану с хлещущим кипятком, сообщил, что, возможно, придет завтра. Потом она сказала:
– Удивительно, до чего же ты любишь бессмысленные общие фразы!
– Ничего они не бессмысленные, – возразил он, еще не зная, было ли сказанное только прелюдией к ссоре, или уже самой ссорой. – Наоборот. Во-первых, время от времени они удостоверяют меня в том, что все прочее, что я произношу, чего-нибудь, да стоит…
– Вот, пожалуйста, еще одна.
– А, во-вторых, они, в некоторой степени, просто дар Божий, потому что мы всегда можем прикрыть ими наши немощи.
Что она действительно умела, так это изображать на своем лице нечто, что без всяких слов отправляло человека в нокдаун.
– Послушай, – он пожал плечами. – В конце концов, я только высказал подозрения относительно полезности каких бы то ни было концепций, которые больше всего похожи на жаркое госпожи Улитки. Мне кажется, что геморрой, к примеру, не вписывается ни в какие концепции.
– Господи, какое занудство, – сказала она.
Он, впрочем, и не думал сдаваться.
– К тому же, это суждение на редкость тривиально. Чтобы убедиться в этом, достаточно открыть наугад любую страницу «Утренней зари».
– Еще на кого сошлемся? – спросила она.
– На эмпирический опыт, – сказал он. – Чтобы убедиться в сказанном, достаточно пройтись по битому стеклу.
– Вот интересно, о чем бы ты ни говорил – ты как будто все время настаиваешь на том, что страшно несчастлив. Словно тебе одному во всем мире приходится ходить босиком по стеклу.
Пожалуй, – подумал он, – в этом была небольшая доля правды, если, конечно, присмотреться.
– Если уж на то пошло, – сказал Давид, радуясь, что на него, наконец, обратили внимание и вместе с тем чувствуя, как легкая еще обида подкатывает к горлу, – если уж на то пошло, то я бы отметил в только что прозвучавших словах оппонента некоторую аберрацию. Одного русского философа удивляло, что мы почему-то с удовольствием рассматриваем собственные раны и с содроганием отворачиваемся от чужих. К этому можно было бы добавить, что человек занятый своими ранами, зрелище, конечно, не из приятных. Даже в том случае, если он не собирает вокруг себя зрителей. В лучшем случае это вызывает раздражение…
– Еще какое, – усмехнулась она.
– Именно это я и хотел сказать. Хотя на самом деле, нет ничего более естественного, чем заниматься своим собственным геморроем, повернувшись задницей к остальному миру. Во всяком случае, это понятнее, чем заниматься «судьбой», «эсхатологией» или «общечеловеческими ценностями», не имея ни малейшего представления о том, что это такое.
– Ты это о своем геморрое?
– Ну, ты скажешь тоже, – удивился Давид. – Конечно, я имел в виду метафизический геморрой. У нас ведь философский диспут, если я правильно понимаю?
Она засмеялась. Негромко и вызывающе.
– Так я ошибся, – разочарованно протянул Давид. – Оказывается у нас не мирный диспут, а семейная сцена, плавно перерастающая в мордобой.
– А пошел ты к черту, – сказала она, поднимая руки, чтобы нырнуть в свой черный свитер.
Пустыня начиналась сразу за последними домами. Дорога вдруг скользнула вниз, в некое подобие давно заброшенного известнякового карьера, где теперь валялись несколько ржавых кузовов от легковых машин, и стояла целая гора старых металлических бочек. Потом дорога сделала петлю, обогнув каменную будку с железной дверью, и неожиданно вывела их из города, – словно вдруг выпустила из пращи – прочь от асфальта и стекла в неяркий и однообразный простор холмистой пустыни, разрезанной на две части петлявшей среди холмов пыльной дорогой.
