– Откуда я знаю, – она по-прежнему не поворачивала голову. – Но иногда я и вправду так думаю, хотя с каждым годом все меньше и меньше. Знаешь, какой он был несчастный, когда все это открылось и родители заперли меня, а потом отправили к бабушке? Мне кто-то рассказал, что он потом чуть не умер от тоски.
– Представляю, – сказал Давид. – Больные очень привязчивы.
– Говорят, что такие, как он, чувствуют в сто раз сильнее, чем обычные люди и действительно могут умереть от любви или от тоски. Представляешь, какой ужас?
Он подумал: Ромео с церебральным параличом. Вот уж воистину, чудны дела Твои, Господи. И не хочешь, а попросишь чего-нибудь попроще.
– Вы что, больше после этого не виделись?
– Нет, – сказала она. – Больше – нет.
Между тем, какая-то мысль, то появляясь, то опять ускользая, не давала ему покоя. Наконец, он спросил:
– А как же твой… как его, Господи… Шломо…
– Он совершенно нормальный, – быстро сказала она, словно ждала этого вопроса. – Совершенно нормальный и здоровый. Мы прошли всех врачей.
– Слава Богу.
– Да. Слава Богу, – сказала она почти с вызовом.
В ответ он засвистел какую-то музыкальную фразу. Кажется, что-то из Чарльза Паркера… Тра-та-та, и еще раз – тра-та-та-та…
Она вдруг резко повернулась и обхватила его двумя руками, так что, не удержавшись, он опрокинулся на землю.
– Ты ведь не сердишься на меня?
– Глупости. За что?
– За то, что я такая дура.
– Нет, – сказал он. – За это, нет.
– А за что?
– Не знаю, – он попытался освободиться.
– Значит, все-таки сердишься?
– Нет. Даже не думал.
– Врешь, – сказала она, наваливаясь на него.
– Говорю же тебе, нет. Пусти.
– И не подумаю.
Острые ногти проехались по его животу.
– Эй, – он почувствовал, как острые камни впиваются в тело. – Что ты делаешь?
– А ты не знаешь? – она еще глубже запустила ему руку под рубашку.
– На виду у всего мира, – сказал Давид.
– Да. На виду у всего мира.
На виду у всего мира, сэр, где-то между Йерихо и Маале-Адумимом, прямо перед иорданским плоскогорьем и Иудейскими горами, под вечным, но уже выцветшим к вечеру небом, которое сливалось на горизонте с блеклой зеленью иорданских холмов, под этим нежарким солнцем, которое уже почти на глазах валилось на запад, на виду у радиолокационной установки, нашедшей себе приют на вершине одной из иудейских гор, перед этой далекой дорогой, которая вдруг начинала пылить, выдавая движение невидимой отсюда машины, и, наконец, перед лицом Всемогущего, если, конечно, Ему бы пришло вдруг в голову посмотреть, как обстоит это дело, которое, в общем, Его нисколько не касалось, потому что оно касалось только двоих – Давида и Ольги, и потом еще раз – Ольги и Давида, нашедших себе приют на вершине известкового холма, на виду у всей Вселенной, которой не было до них никакого дела.
Ему вдруг показалось, что он вдавил ее в землю и сейчас она запросит пощады, но она только крепче вцепилась в него, запрокинув голову и тяжело дыша ртом.
На виду у всего, что не имело к ним никакого отношения.
– Orbi et urbi, – сказал он, пытаясь привести порядок себя и свои мысли.
– Что? – спросила она, не открывая глаз.
– Городу и миру, – сказал он. – Всем, кого это не касается. Боюсь, что мне не приходилось прежде заниматься любовью на виду у всего мира.
Она открыла глаза и села.
– А я и не знала, что ты у нас такой стеснительный, – она натягивала на грудь футболку.
– Теперь знай, – сказал Давид, целомудренно отводя глаза.
Потом они отправились в обратный путь, но уже молча, не держась за руки и по-прежнему поднимая пыль, которая засыпала их следы, потому что прежде, чем говорить, следовало обдумать все сказанное, постараться понять и оценить, проговорить его еще раз про себя, потому что без этого оно могло легко раствориться среди других разговоров, просочиться сквозь пальцы, уйти в песок, сделаться вдруг ненужным и пустым, навсегда потеряв всякое значение.
Потом она сказала:
– Между прочим, ты знаешь, что мы заблудились?
– Не может быть, – Давид даже не поднял головы, чтобы осмотреться.
– Еще как может. Один мой знакомый проплутал вот так, почти рядом со своим домом, двое суток.
– Один твой знакомый, – сказал Давид.
– Ну, да, – не поняла она. – Один мой знакомый. Он приехал из Кобрина. А что?
– Ничего. Он случайно, не инвалид по зрению?
Она негромко засмеялась.
– Кажется, ты опять меня ревнуешь.
– Даже не собирался, – сказал он и затем вдруг добавил ни к селу ни к городу, что это, пожалуй, была бы катастрофа, если бы она все-таки собралась и уехала по своему дурацкому приглашению. Потому что это было довольно глупо – тащиться в Америку для того, чтобы услышать об американском понимании европейской литературы, как будто это понимание действительно могло осчастливить тебя чем-нибудь таким, чего бы ты не знал прежде, так что гораздо умнее было бы отправиться в какую-нибудь Сорбонну.
– Или в Оксфорд, – добавил он, беря ее за руку.
Кажется, она посмотрела на него с удивлением.
– Ты ведь не поедешь в Америку? – спросил он, чувствуя, что, выглядит совершенным дураком.
– Видно будет, – сказала она с явной целью его позлить. – Я ведь тебе сказала, что еще не решила.
