Дорога, между тем, шла между подступивших с двух сторон разбитых известняковых плит. Потом она стала забирать вверх и вдруг исчезла, выведя их к подножью большого холма, закрывающего весь горизонт.
– Я тут всегда сижу, на самом верху. Особенно, если что-нибудь случается или просто плохое настроение… Эй, ты слышишь?
– Слышу, – сказал Давид, поднимаясь вслед за ней по склону холма. Известковая крошка скрипела под его ногами. Выступавшие из глубины холма известняковые плиты были похожи на гигантские кости доисторических животных, выпирающих из-под земли. Потом подъем закончился и они оказались на вершине холма.
Утонувшие в зеленоватой пелене далекие размазанные очертания иорданского плоскогорья. Почти прямая тонкая и темная ниточка Иордана. Изрезанные оврагами пространства, лежащие по эту сторону границы. Едва заметный зигзаг дороги. Темное, почти бесформенное отсюда пятно утонувшего в зелени Иерихо.
– Вот, – сказала она, как будто все это принадлежало только ей одной и больше никому.
Он вдруг увидел, что окутанное пеленой солнце уже давно накренилось к западу, повиснув над Иудейскими горами.
– Я хочу тебе рассказать, – она остановилась и начала снимать куртку.
– Совершенно необязательно, – сказал Давид, изнывая от любопытства и боли, о чем другим знать было не нужно…
– Нет, обязательно. Ты ведь хочешь знать про меня все, все, все?
– Допустим, – согласился он не очень уверенно.
– Вот и послушай. – Она села спиною к нему, на брошенную на землю куртку. – Мы переехали тогда в Марсель, потому что у папы там была хорошая работа… Ты меня слышишь?
– Слышу, – Давид рассматривал ее затылок.
– Мы снимали квартиру на втором этаже, а рядом с нами, на площадке, жили соседи, муж и жена. – Она подняла маленький камешек и сразу отшвырнула его прочь. Потом сказала: – У них был сын, больной… Ну, не больной, а немного слабоумный…
– Ясно.
– Ничего тебе не ясно, – она вдруг занервничала. – У него было что-то с головой. Какое-то расстройство, я не знаю. Он плохо говорил и у него иногда начинали трястись руки… Может, ты все-таки сядешь?
Давид опустился рядом, чувствуя за своей спиной чужую спину.
Помолчав, она сказала:
– В общем, так получилось, что он в меня влюбился.
– Кто? – спросил Давид. – Этот дебил?
– И никакой он не дебил. Его звали Филипп и у него была очень красивая улыбка. И хорошее лицо. Он всегда улыбался, когда меня видел.
Улыбка дебила, Давид. Это было что-то новенькое, если он не ошибался. Нечто такое, от чего всякой ревности следовало бы навеки умолкнуть, уступив место чему-то другому. Во всяком случае, теоретически.
– Представляешь, ты приходишь, а он уже ждет тебя, сидит возле своей приоткрытой двери и ждет, когда ты придешь, а увидев тебя, выскакивает на лестничную площадку и начинает ласкаться, как собака к своему хозяину. Сначала мне это не нравилось, а потом я привыкла, так что иногда я его даже целовала, и это ему страшно нравилось, он начинал мычать и раскачиваться из стороны в сторону, как теленок. А потом он стал дарить мне цветы, наверное, услышал от кого-нибудь, что влюбленные дарят девушкам цветы. Представляешь, он их рвал на нашей клумбе возле дома, пока соседи ни застукали его и ни устроили жуткий скандал.
– И сколько ему было? – спросил Давид.
– Может, лет шестнадцать. Я не знаю. Мне самой тогда было всего ничего.
– Понятно.
Она немного помолчала, потом сказала, потершись спиной о его спину:
– Знаешь, мне почему-то все время казалось, что он хочет что-то такое мне сказать. Что-то такое, чего мне никто кроме него не скажет. Мне казалось, что он что-то знает, чего не знают здоровые люди, такие, как мы с тобой. Ты понимаешь?
Давид пробормотал в ответ что-то не совсем вразумительное. Ну, ясное дело. Что-то такое, что открыто только детям и сумасшедшим, и мимо чего все остальные, не обращая внимания, проходят, торопясь и не замечая.
– Я сама виновата в том, что произошло.
Последовавшая пауза словно приглашала его наполнить ее пустое пространство известного рода фантазиями.
– Не понимаю, – сказал Давид, стараясь не поддаваться этому искушению. – Какой бы он ни был, он ведь все равно больной. Неужели в этом вашем Марселе не нашлось кого-нибудь получше?
– Не забывай только, что мне было тогда пятнадцать лет, милый. И потом я была совсем дурой, да еще с какими-то дурацкими идеями по поводу того, что все люди братья и что – если можешь надо – обязательно всех спасать. Моя мама, между прочим, была католичкой и ходила в церковь. Я тебе об этом еще не говорила?
– Нет, – Давид собрался в который раз больше никогда и ничему не удивляться. – Значит, выходит, что ты его просто пожалела.
– Наверное. Ты думаешь, это плохо?
– Господи, ну откуда мне это знать? – сказал Давид.
– По-твоему – было бы лучше, если бы.... если бы я…
– Что? – спросил Давид.
– Ничего.
– Нет, погоди, – сказал он, оглядываясь через плечо. – Ты что, действительно думаешь, что могла кому-то этим помочь?
