Мозес. Том 2 полностью

Из этого, похоже, можно было сделать вывод, что мы все-таки живем в Аду, сэр. Разумеется, не в том смысле, что мы умудрились попасть в место, называемое Адом, где нам приходится расплачиваться за те или иные совершенные в прошлом легкие провинности, но только в том, что мы сами и есть тот самый Ад, в котором нам приходится существовать, от дня ко дню разворачивая знакомые и обжитые пространства, которые мы привычно именуем миром, чаще даже не подозревая, что никакого мира, похоже, просто-напросто не существует, потому что мир, Мозес, – это только фантом, – жалкая попытка снять с себя ответственность, чтобы переложить ее на какие-нибудь стечение обстоятельств или не зависящие от нас причины, – уловка, прельщающая своей простотой и очевидностью, раскрашивающая сумерки прошлого и будущего и делающая твое существование более или менее сносным, тогда как стоило только чуть-чуть присмотреться, как становилось ясно, что эти пространства, по которым тебе приходилось блуждать, – все эти «сегодня», «вчера» или «завтра», – есть только разворот твоей собственной оставленности, ничего не знающей ни о вине, ни об искуплении, – стоянки, тянущиеся от Раамсеса и Сокхофа, безо всякой надежды привести тебя когда-нибудь в обетованную землю, из чего можно было заключить, Мозес, что Время, с которым мы связываем столько надежд, есть только Время Ада, Мозес. Время изгнания, настигающее тебя, вечно бредущим где-то между Хашмоном и Бен-Яаконом, чтобы подарить тебе свои незамысловатые подарки, – заливающий глаза пот и скрипящий на зубах песок.

Время, от которого не было спасения, потому что оно было только твоим собственным дыханием, твоим собственным сердцебиением, твоим собственным взглядом, очерчивающим твой собственный, едва пригодный для жилья, дом.

– Мы живем в Аду, – негромко сказал в ответ Мозес, ни к кому в особенности не обращаясь.

– Чему же ты тогда удивляешься? – спросил Иезекииль. – В конце концов, в Ад никто не попадает просто так.

– Мы живем в Аду, в который попадают просто так, – твердо сказал Мозес. – Спросите у Анны Болейн, если не верите мне…

Не стоило, впрочем, забывать и о снах – хотя бы потому, что сны – это обратная сторона Ада, Мозес, – так сказать, его визитная карточка, с помощью которой этот последний хотел бы ввести нас в заблуждение, как относительно нашей жизни и судьбы, так и относительно самого себя, – что, впрочем, ему прекрасно до сих пор удавалось.

И верно. Не надо было иметь никаких семи пядей во лбу, чтобы заметить, что многие люди, поумнее тебя, Мозес, принимали этот мир за то, на что он изо всех сил всегда старался походить, а именно, за мудрую и добропорядочную леди из мексиканского сериала, – этакую белозубую милашку, которая не могла пройти мимо нищего, чтобы не купить ему гамбургер; и при этом не переставала на каждом шагу цитировать Джефферсона. Тогда как на самом деле этот мир был скорее похож на старую, раскрашенную потаскушку с гнилыми зубами, которая наткнулась на тебя в темном переулке в тот самый момент, когда у нее кончились деньги.

А ведь это-то, Мозес, и означало, – выражаясь несколько напыщенно и тривиально – что жизнь есть сон, то есть нечто, вольно или невольно намекающее на реальность, которая скалила зубы где-то совсем неподалеку, обещая неминуемое пробуждение со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Жизнь есть сон, Мозес, – сон, который мы все видим по-своему, так что, наверное, точнее было бы сказать, что жизнь – это миллионы и миллионы снов, соприкасающихся и вступающих в пространство друг друга, переплетающихся и расходящихся, идущих вместе или возвращающихся вспять, повторяющихся вновь и вновь и узнающих себя в других снах, но чаще всего так же мало отличающихся друг от друга, как и рыбьи икринки; так что при желании мир можно было бы уподобить большой банке осетровой икры, где ты странствовал в своих сновидениях вместе с себе подобными, называя одни сны «бодрствованием», а другие, собственно, «сновидениями», время от времени предаваясь размышлениям о различиях, существующих между теми и другими, хотя с самого начала было ясно, что и те и другие заставляют нас забыть о реальности, которая называлась Адом.

Следовало бы, конечно, отдать должное всему этому множеству снов, укутывающих нас пуховыми перинами, – и среди них, конечно, тому, который вскоре приснился ему, чтобы потом повториться вновь, возвращая его недавнему прошлому, – сон, больше походивший на одну из тех картин в дорогих позолоченных рамах, которые Мозес видел когда-то в Национальной галерее, и которые словно приглашали тебя войти в чистоту и свежесть прозрачных красок, сумев каким-то чудом обратить в ничто плотность и безликую серость материи, из которой был сотворен этот мир, сохранив только форму и цвет, а значит, победив и тление, и саму смерть, вернув пространству изначальную простоту, ясность и смысл.

Пожалуй, это и была картина, Мозес.