– Вот то-то и оно, – вздохнул Иезекииль. – Много ли ты видел людей, способных уговорить Всевышнего избавить их от страданий?
– Ну, знаешь, – сказал Мозес.
– Да в этом-то как раз все дело, – продолжал Иезекииль. – Мы верим, что в субботу нельзя зажигать огонь, но не верим, что можем докричаться до Небес, чтобы они нам помогли. Гордимся, что мы избранный народ и не можем вымолить у Всевышнего даже самого насущного… Чем же мы отличаемся тогда от остальных? Тем, что празднуем Песах и Пурим?
Вот именно, Мозес. Чем мы тогда, собственно, отличаемся от всех прочих?..
Похоже, это означало еще и то, что всё, что мы, в крайнем случае, можем, так это только дать умирающему яду, чтобы избавить его от мучений. В хорошенькое же место мы попали с тобой, Мозес. В славное местечко, сэр, если говорить серьезно.
– Следует все-таки доверять Небесам, – неуверенно сказал Мозес, чувствуя себя вдруг совершенно ни от чего не защищенным.
– Конечно, – согласился Иезекииль, – Вопрос только в том, как может человек доверять Небесам, если он не может доверять даже самому себе?.. Да что это такое с тобой сегодня, Мозес? – проворчал он, хмурясь. – Мне кажется, что сначала следовало бы научиться орать что есть сил, чтобы тебя, по крайней мере, услышали.
– Орать? – с сомнением в голосе переспросил Мозес.
Вместо ответа Иезекииль с шумом набрал в легкие воздух, выпятил грудь и заорал, расставив в стороны худые руки. Лицо его мгновенно покраснело, и на шее вздулись темные вены. Номер «Субботнего приложения» отлетел в сторону и упал на пол.
– Господи, Иезекииль, – сказал Мозес. – Не думаю, чтобы тебя услышал кто-нибудь, кроме дежурной сестры.
– Кто знает, – Иезекииль нагнулся, чтобы поднять упавший журнал.
Почти сразу же после этого дверь в библиотеку приоткрылась и в проеме показалась голова Амоса.
– Вот видишь, – сказал Иезекииль.
– Я проходил мимо и услышал знакомый голос, – сообщил Амос, не делая попыток войти.
– Это Иезекииль, – сказал Мозес.
– Я так и подумал. Трудно было не узнать. Ты орал, словно влюбленный павиан.
– Неправда, – обиделся Иезекииль. – Я кричал так, как мне подсказывало внутреннее чувство.
– То есть неубедительно и не к месту, – съязвил Амос.
– Вот именно, – сказал Иезекииль. – Если не кричать, то кто же тебя тогда услышит? Это – как стул Исайи, работает только тогда, когда ты на нем сидишь, – добавил он, обращаясь больше к Мозесу, чем к Амосу.
– Прежде, чем ты соберешься вопить в следующий раз, советую тебе поделиться этой мыслью с господином Аппелем, – посоветовал Амос.
– По-моему, ты куда-то шел, – Иезекииль недвусмысленно кивнул головой в сторону коридора.
– Вопрос только куда, – сказал Амос. – Боюсь, что после твоих воплей у меня случилась легкая амнезия.
Он помолчал и затем добавил с грустью:
– Впрочем, если мое общество вам неприятно…
Вслед за этим голова его, чуть помедлив, скрылась за дверью.
– Погоди, – остановил его Иезекииль. – Ты знаешь, что Фрум дал своей жене яду?
Голова Амоса немедленно вернулась в прежнее положение.
– Еще бы. Об этом все знают. А что?
– Ничего. Вот Мозес, например, не знал.
– Нет? – спросил Амос. – Ты что, правда, ничего не знаешь?
– Нет, – сказал Мозес.
– Да ты что? – удивился Амос. – Это потому, что ты не читаешь газет, Мозес. Его оправдали присяжные. Можешь себе представить? Это был первый случай в судебной практике… Говорят, они прожили вместе почти пятьдесят лет… Представляешь себе? Пятьдесят лет…
Почти пятьдесят лет, Мозес.
Пятьдесят лет, как один день.
