– Я буду играть, – повторил он, цепляясь за поручни и каким-то чудом удерживаясь на ногах. Затем он поднес мундштук к губам и заиграл. К удивлению Давида, фавн играл довольно чисто и при этом – какую-то довольно сложную мелодию, которая вдруг поплыла над головами сидящих, и Давиду вдруг показалось, что она жалуется и спрашивает о чем-то настойчиво и требовательно, а тот, кого она спрашивает, упорно молчит, возможно, потому что он занят или просто не хочет вмешиваться, так что эта мелодия все плыла и плыла, а тот, кого она спрашивала и кому жаловалась, все молчал и молчал. Давиду вдруг стало мерещиться, что то, что он слышал, было вовсе не соло, а дуэт, в котором и эта мелодия, и это молчание занимали свои места, переплетаясь и расплетаясь, дополняя друг друга и кружась друг за другом, становясь чужим эхом и не слыша ничего, кроме собственного голоса, – весь этот невозможный дуэт, где одно было немыслимо без другого и как две капли воды похоже на тот бесконечный разговор между человеком и Небом, который, возможно, один еще делал эту землю более или менее сносной для проживания, а нас – способными к вопрошанию Того, Кто сердито вырывал, но все никак не мог вырвать край своего плаща из наших цепких рук.
