– Я хочу, чтобы ты запомнила одну важную вещь, – сказал Шломо, по-прежнему держа в своей руке руку Арьи. – Если вдруг случится так, что меня не будет рядом, когда надо будет принимать какие-то важные решения, то ты должна будешь беспрекословно во всем слушаться этого знакомого тебе человека и делать так, как он говорит, даже если тебе это не будет нравиться.
– Шломо, – Арья попытался вырвать руку.
– Помолчи, – оборвал его Шломо. Потом посмотрел на Рахель и повторил. – Что бы ни случилось, ты должна слушаться только Арью и больше никого…Ты поняла?
– Да, – кивнула Рахель. – Я поняла.
– Тогда поклянись.
– Хорошо. Хорошо. Конечно. Если ты хочешь.
– Хочу, – сказал Шломо.
Той же ночью, когда безмолвие, наконец, упало на засыпающий Город, он спросил ее, почему она ничего не сказала ему про ребенка.
– Я думала, что тебе это не очень интересно, – ответила она негромко. – Столько дел, а тут еще ребенок.
Пожалуй, подумал Шломо, она сказала это так, будто ничего бы не изменилось, если бы она сказала что-нибудь прямо противоположное или не сказала вообще ничего.
– Понятно, – сказал он, чувствуя что-то такое, что можно было бы назвать обидой.
В темноте, как всегда, ее глаза мерцали загадочным лунным светом. Потом она повернулась на спину и произнесла – негромко и спокойно:
– Если с тобой что-нибудь случится, я умру.
Конечно, он отшутился тогда, сказав какую-то ерунду, но на самом деле ему вдруг на какое-то мгновение стало страшно, как будто после неудачных попыток Самаэль нашел, наконец, его слабое место и теперь радовался, готовясь нанести ему страшный удар.
«Лучше быть мертвым, чем женатым», – вспомнил он присказку, которую часто повторял Вольдемар Нооски, на что Авигдор Луц обыкновенно отвечал ему:
– Ну, это кому что нравиться.
Конечно, это был знак, этот ничего не подозревающий ребенок, знак с Небес, откуда же еще? Какие еще знаки нужны были тебе, маловер, которые бы подгоняли тебя, словно ленивую скотину, которая, похоже, понимала только брань, побои и свист бича?
И все же беспокойство и тревога были уже тут, рядом. Словно две тени, которые неотрывно скользили за тобой всю жизнь, – две тени, одну из которых звали Смерть, а другую – Сомнение.
Лежа в темноте, слушая легкое дыхание лежавшей рядом Рахель, он думал, что, к счастью, наперекор Самаэлю, он никогда не доверял одной и никогда не боялся другую.
Потом мысли его переместились, и он стал думать о том, о чем никогда не думал прежде.
Жена Машиаха, Шломо.
Ни один текст, насколько он помнил, ни полусловом не обмолвился об этом. Так, словно кто-то сознательно освободил Грядущего от мук каждодневной тревоги и вечных страхов потерять то, что было дороже жизни, – все то, что, наперекор этому, он принимал теперь, как должное и что справедливо полагалось ему как одному из людей, который ничем не отличался от простых смертных.
Жена Машиаха, Шломо.
Божье наказание, от которого не было спасения.
Конечно, только для того, кто хоть иногда догадывался, что такое
Он назвал эту акцию Божественной, потому что не было сомнения в том, что Сам Всемогущий вложил мысль о ней в его сердце, прежде чем он понял, что надо было делать дальше.
Божественная акция, в которой никто не отличил бы Божественного от человеческого, голос Неба от голоса человека, результаты, которые обещало и готовило Божественное будущее, от результатов, которые ты мог достигнуть собственными усилиями.
Конечно, он догадывался, что Бог прячется где-то совсем рядом, чтобы в нужную минуту подать руку помощи или наградить тебя бесценным советом, но, вместе с тем, его не оставляла твердая уверенность, что он сам, своими собственными силами руководит происходящим, подсказывая Провидению, как ему следует поступить в том или ином случае, и беря на себя всю полноту ответственности, больше которой немыслимо было представить. Недаром он любил повторять и к месту, и не к месту, что прежде чем звать на помощь Небеса, следует самому испробовать предоставленные возможности и убедиться в том, что сделал все, что от тебя зависело. И все же по мере того, как время исполнения задуманного приближалось, Шломо чувствовал, что как раз эта акция носила, без сомнения, Божественное происхождение, ибо за всеми его поступками, решениями и намерениями проступало грозное Божественное молчание, легко расставляющее все по своим местам и не делающее никогда ни для кого никаких исключений.
Возможно, в этом чувствовалась странная игра, как будто Небеса только делали вид, что доверяют человеку такое ответственное задание, тогда как на самом деле они все делали сами, и мысль об этом в последнее время все чаще и чаще не давала ему покоя.
Впрочем, так или иначе, но эта ночь перед Божественной акцией, наконец, наступила.
Она была долгой, томительной и душной. Словно сама она все никак не желала кончаться, оттягивая то, что ожидало мир завтрашним днем.
Конечно, он плохо спал в эту ночь.
