Что-то будило, стоило ему погрузиться в сон, – какой-то едва слышный голос. Он нашептывал из окутавшей землю темноты непонятные слова, смысл которых он все никак не умел понять и от того просыпался снова и снова, чтобы в который раз увидеть темный провал ночного звездного неба и отблеск костра на деревянной перегородке загона, возле которой он выбрал себе место для ночлега.
Потом он подумал, что ночные слова эти были похожи на шум внезапного порыва ветра, когда он вдруг давал о себе знать в кронах деревьев, – тех, которые он видел когда-то в берлинском парке или тех, которые росли возле загородного дома его родителей – такие же быстрые и тревожные, как этот шум, наводящий на мысли о живущих в деревьях дриадах или о душах мертвых, избежавших подземных кладовых, чтобы прятаться в кронах деревьев, среди листьев и ветвей.
Невнятный шум, похожий на человеческий голос.
Как будто кто-то хотел предупредить его о чем-то важном и все никак не мог найти для этого подходящие слова.
Возможно, впрочем, что причиной этого было всего лишь впечатление от вчерашнего вечернего чтения.
Вечером, накануне, перед сном, он перечитывал книгу Иешу Навина, и теперь образы, оставленные этой книгой, не давая ему уснуть, проносясь перед глазами и сменяя друг друга, как сменяют друг друга картинки диафильмов, показывая то горящий город, то громоздившиеся до облаков крепостные стены, взлетающие в небо тучи стрел или развевающиеся штандарты наступающей пехоты, искаженные болью, яростью и криками лица, позабывшие, что такое страх.
Картинки мелькали, наползали одна на другую, смешивались и разворачивали свои пестрые богатства, блеск и сверкание труб и мечей, трепещущие на ветру черные, красные и желтые значки, голубизну неба и пятна черной земли – там, где пролилась кровь. И только одно никак не хотело облекаться в понятный зрительный образ –
Все было на своих местах, как и должно было быть, и только одно почему-то тревожило его странной и непонятной тревогой.
Несколько фраз в конце книги Йешуа, – из тех, на которые, пожалуй, не сразу обратишь внимание, но которые долго скребут потом в голове, словно ночная мышь, забравшаяся в дом и грызущая ножку шкафа.
«Таким образом, – говорилось в этом месте, – отдал Господь Израилю всю землю, которую дать клялся отцам их, и они получили ее в наследие и поселились на ней. И дал им Господь покой со всех сторон, как клялся отцам их; и никто из всех врагов их не устоял против них; всех врагов их предал Господь в руки их. Не осталось не исполнившимся ни одно слово из всех добрых слов, которые Господь говорил дому Израилевому; все сбылось».
И верно – отзвук невозможного покоя веял от этих слов.
Достигнутым берегом были они, вот чем.
Достигнутым берегом, концом пути, обещанной и полученной наградой.
Можно было подумать, что едва успев начаться, история тогда же и закончилась, – едва набрав силы для путешествия, едва расправив крылья для недолгого и недалекого полета, закончилась, исчерпав все свои возможности и больше уже не имея никакой цели, потому что зачем же, в самом деле, было ей продолжаться, если стены Йерихо уже лежали во прахе, а Гай был повержен, разграблен и сравнен с землей?.. «Все сбылось», – уверял своего читателя автор книги. А ведь это и означало, что история закончилась – вот, что это означало и даже, может быть, еще больше, чем только это. Дымящиеся развалины и разбросанные повсюду тела врагов, конечно, еще говорили в ее пользу. И все же можно было подумать, – превозмогая страх перед явным кощунством, – что эта история вообще никогда не начиналась. Возможно, она только казалась, только мерещилась, перебегая от одного события к другому, от одного стечения обстоятельств к другому, как будто кто-то вставлял в проектор цветные слайды и почти сразу же вытаскивал их, освобождая место для других картинок и не давая толком рассмотреть детали и понять происходящее.
Можно было подумать, что история была только вымыслом Небес, которые преследовали свои непонятные цели, – только игрой, в которую они играли с нами, и в условия которой входили и страх ожидания, и боязнь будущего, и власть прошлого, и еще многое из того, что составляло наше представление об истории, расцвеченное всеми возможными красками и не дававшее сомнению одолеть то, что казалось столь очевидным и само собой разумеющимся.
