– Буди людей, береженый, – сказал Шломо, продолжая смотреть на запад. Лицо его сияло. В мыслях был порядок, потому что все стало, наконец, на свои места.
«Всего то и дел, Господи, – вновь пустить Историю», подумал он, глядя на быстро сереющее небо. Все было просто и понятно. Время остановилось и Всемогущий, наконец, собирался запустить его снова, подобно часовщику Ньютона или останавливающему солнце сыну Нуна. Теперь, когда все стало на свои места, он, наконец, твердо знал, что Машиах – это не тот, кто творит чудеса и исцеляет болезни, а тот, кто вновь начинает Историю, открывая тем самым путь Всевышнему и низводя на землю Божественный покой и порядок.
Так что дело теперь оставалось, похоже, только за малым.
План был прост и, вместе с тем, необыкновенно изящен и выверен, как, впрочем, и все, что подсказывал ему до сих пор Божественный голос.
По этому плану следовало сначала поджечь торговые ряды и склад на северо-западе, чтобы отвлечь этим внимание полицейских и солдат, после чего, уже с новыми участниками, которые наверняка захотят присоединиться к этой священной акции, стоит только поставить их в известность, захватить еще три деревни, лежащие в полумиле отсюда, поднять там людей и двигаться к железнодорожной станции Артуф, где, захватив около полудня следующий из Иерусалима поезд, разделиться на две группы, так что часть людей смогла бы добраться на поезде до ничего не подозревающей Яффы, а часть вернулась бы в Иерусалим, нападая на полицию, склады, гарнизон и администрацию, не давая туркам опомниться, и лишь в самом крайнем случае взывать к Небесам, с просьбой прислать им подмогу.
Маленький камешек, скатывающийся со склона горы и превращающийся в грозный грохот обвала, от которого не было спасения, – вот что постоянно мерещилось ему в последнее время и во сне, и наяву.
Маленький камушек, в котором сконцентрировалась не знающая никаких компромиссов Божественная воля.
Конечно, были и недовольные этим планом, например Шауль Грановицер, который считал, что следует не распылять силы, а ударить всей мощью по иерусалимской администрации, разграбить банки и, захватив в Яффо корабль, плыть, взяв курс на французское побережье, где их уже не достанут никакие турки. Но его никто не поддержал…
Он посмотрел на небо, где гасли последние звезды и медленно вдохнул, наполнив легкие прохладным, свежим воздухом уходящей ночи.
Заброшенные развалины старых казарм должны были стать тем местом, с которого начнется видимая история Машиаха. Местом, куда будут позже приходить все те, кто захочет поклониться этим старым камням, помнящим Машиаха еще тогда, когда его не видел никто.
Впрочем, все это пока еще только обещалось, только сулилось, только готовилось где-то впереди, – в том самом будущем, о котором ты знал не больше, чем о жизни на далеких планетах.
– Выступаем через пятнадцать минут, – сказал он, обращаясь к появлявшимся из-за камней теням.
Сам же подумал, продолжая смотреть на небо:
«Какие-то жалкие пятнадцать минут отделяют тебя от начала Истории, чьи жернова, казалось, уже медленно, едва слышно, начали свою ужасную работу, перемалывая все ненужное, неправедное, злое, о чем, конечно, не стоило ни жалеть, ни помнить».
Прислушавшись, пожалуй, можно было даже расслышать скрип этой Мировой Мельницы и шум ее, не знающих сострадания жерновов, без зазрения совести размалывающих все человеческие замыслы, деяния и надежды.
Мельница, которая, к тому же, мало что обещала поначалу хорошего.
Потом он с трудом оторвался от этой картины, медленно возвращаясь к действительности.
Уже можно было различить в сером полумраке лица тех, кто готовился вступить в противоборство с Адом, Мастемой или, в крайнем случае, с Османской империей.
Какая-то яркая, хорошо видная красная звезда мерцала над горизонтом, как будто хотела сообщить ему что-то важное.
Голем забросал костер песком.
Отвязанные ослы толпились, сбившись в кучу, и не понимали, что от них хотят в этот ранний час, когда они привыкли спать. Один из ослов подал голос и тревожно прокричал в это, едва давшее о себе знать, утро. Остальные настороженно подняли уши.
– Тихо, – сказал Голем.
– Тихо, – сказал Шауль Грановицер и стукнул осла по спине.
– Тихо, тихо, – повторил Голем.
– Поторопитесь, поторопитесь, – громко прошептал Шломо Нахельман пробегающим мимо сонным «слугам Машиаха», как назвал их однажды, не то в шутку, не то всерьез, Голем.
Наконец, все заняли свои места.
Шломо поднял руку и подождал, пока стихнет шум.
– Помните, – сказал он негромко, но так, чтобы было слышно всем. – Кто не с нами, тот против нас. А кто не собирает вместе со мной, тот расточает и будет низвергнут во тьму внешнюю. Поддерживайте друг друга и помните, что Всемогущий всегда рядом с теми, кто не забывает Его.
Он и сам, пожалуй, не мог толком вспомнить, откуда пришли к нему эти слова.
– Аминь, – перекрестился Голем. С ним вместе перекрестились Шауль Грановицер, Орухий Вигилянский и бездомный Борзик.
«Господи, прости им, ибо не ведают что творят», – подумал Шломо.
