Почему же их считали ненаучными? Именно из-за отсутствия воспроизводимости. Но, повторю, нужно понимать, что воспроизводимости, как в физике, и ожидать нельзя. Это свойство требует прежде всего четкого приготовления начальных условий, а именно этого в нашей науке и нет.
Это рассуждение касается прежде всего высших, сложно организованных функций, именно при обеспечении высших видов деятельности. Интерес НП заключался в том, чтобы найти этот уровень, понять, как и почему он возникает. Ведь одной из причин отсутствия повторяемости может быть то, что, в отличие от первичной зрительной коры, нейроны, обеспечивающие высшие виды деятельности, как это показано исследованиями ее школы, разбросаны по различным областям коры. Например, часть системы обеспечения грамматики мы обнаружили в соматосенсорной коре. Поэтому они должны заниматься и тем и другим. О повторяемости нельзя и мечтать.
Лобовым наступлением эту крепость не взять. Вот НП и пошла «в обход». Она попробовала посмотреть: что, если уйти от идеологии накопления к отдельным ярким событиям, редко встречающимся, но реально реализующимся? А что есть в альтернативных построениях? Именно этим и был продиктован ее интерес к альтернативным событиям и их объяснениям.
Будучи до мозга костей ученым, она ни в одной из своих научных работ не касалась «альтернатив» и даже не упоминала о них. Все ее работы отличаются высоким уровнем и строгостью рассуждений. Это доказывает высокий ранг журналов, в которых она публиковалась. Свои мысли по поводу «альтернатив» она публиковала в своих широко известных книгах. Именно там, а не в чисто научной литературе, она могла публиковать догадки. Ведь в научной статье не напишешь: «мне кажется». А для ее учеников и для достаточно большой аудитории это говорило: а вдруг, может быть. Что для нас значило – надо подумать, здесь тайна!
Многие ученые рассматривали это как безобидное, а иногда и небезобидное увлечение академика. Ну ударился человек в безобидную мистику, но с научными-то работами все в порядке. Мое отношение к этим идеям было неоднозначное. С одной стороны, я, будучи физиком по образованию, с физфака верил в непогрешимую науку о природе, которая не приемлет «чертовщины». С другой стороны, я понимал все сложности того, что наука о мозге не имеет естественно-научного объяснения на языке микромира.
Но и НП, и меня (хотя я в них не очень верил) продолжали очень интересовать альтернативные пути. Ведь можно как-то объяснить непонятные, не полностью воспроизводимые наблюдения. НП пыталась искать объяснение, выход в околонаучных сообщениях. Мифы, религиозные описания. В общем, это тоже не помогало. Были мифы, но не было научных описаний и наблюдений.
К сожалению, в то время ни у НП, ни у меня не было возможности близко подойти к тому, что описано в буддистских источниках. В советские времена по понятным причинам, а после у нее уже на было здоровья ехать в Индию. А ведь именно буддизм – даже не религия, а скорее философия – тысячелетиями исследовал проблему сознания. И изучение различных подходов и концепций буддизма может быть чрезвычайно полезным, как бывает полезен взгляд с другого ракурса.
Это получилось у меня, и мне бесконечно жаль, что я не могу проводить работу с буддистскими источниками и с экспериментами вместе с ней, обсудить с ней наши гипотезы и открытия. Мы с ней всегда были единомышленниками и, объединяя силы, добивались большего.
Я очень-очень жалею, что жизнь не предоставила ей возможности встретиться с Далай-ламой.
«Если ранее наука противопоставлялась религии, то сейчас наука вошла в ту фазу, когда она нередко подтверждает, прямо или косвенно, по крайней мере ряд положений религии и ее истории, которые в период младенчества науки не принимались или могли быть приняты только на веру».
Она написала это в 2001 году, всего за несколько лет до своего ухода и моей первой встречи с Его Святейшеством.
Благодаря уникальным качествам Далай-ламы как религиозного лидера нового типа, человека, с одной стороны, религиозного, с другой – чрезвычайно реалистично мыслящего, понимающего и воспринимающего доводы науки, мне удалось сделать то, чего никто и никогда не делал: организовать лабораторию не просто по исследованию буддистских феноменов, но по исследованию их в монастырях, включая тантрические. Он предложил мне изучать некоторые уникальные проявления свойств сознания при медитациях различного вида, а также так называемые посмертные медитации.
Сейчас, в том числе и нашими работами, показано, что многие буддистские концепции сознания реально существуют. Хотя, конечно, их объяснение может коренным образом отличаться от того, который даст западная наука.
