Сэм кивает и выходит первым. Мы следуем за ним, и я вижу его слишком жесткую осанку, слишком напряженные плечи. Сэм отлично умеет делать непроницаемое лицо, но язык тела выдает его, если знать, на что смотреть. Я забираю наши пистолеты и несу их в спальню, чтобы спрятать в основном оружейном сейфе. Любимый револьвер Сэма кладу в гнездо с одной стороны, а свой пистолет – с другой; замок сейфа настроен на отпечатки пальцев. В другом сейфе, более вместительном, хранятся охотничье ружье, дробовик и два пистолета поменьше. Патроны и снаряжение для чистки оружия. Я запираю все это и иду на кухню, где Сэм разливает красное вино в два больших бокала. Один он подталкивает по столу ко мне, не глядя мне в глаза.
– У нас не все в порядке, верно? – Он спрашивает это тихо, но я слышу боль в его голосе. Беру бокал и поворачиваюсь к нему. Дети разошлись по своим комнатам, и я тоже стараюсь приглушать голос.
– Сэм, ты знал, что «Погибшие ангелы» снова затевают это?
– Нет. – Он произносит это решительно, и я верю ему. – Я думал, что они бросят все это. В последний раз, когда я проверял, мы были далеко не в первых строках их списка монстров.
– Но и не вычеркнуты из него.
– Не думаю, что они когда-нибудь нас оттуда вычеркнут.
– Сэм, – говорю я мягко, но настойчиво. – Не «нас». На плакатах только я и дети.
Это заставляет его умолкнуть. Он крепко зажмуривается, потом говорит:
– Знаю. Прости. – Я слышу виноватость в его голосе. Он начал это. Он знает, сколько вреда это уже принесло и продолжит приносить. Но ничего не может с этим поделать, и я вздыхаю, признавая это.
Сэм открывает глаза, и на несколько долгих секунд мы встречаемся взглядами, прежде чем он спрашивает:
– Гвен, что ты собираешься делать?
Я чувствую, как прочная почва между нами дрожит и рассыпается в прах, и ненавижу это каждым нервным волоконцем. Кто-то сделал это с нами. Но не Сэм. Я знаю это. Я хотела бы и почувствовать это – но не могу, на это нужно время.
Так что сейчас я просто протягиваю руку поверх этой неустойчивой почвы, беру его ладонь, придвигаюсь ближе и шепчу:
– Остаться. – Это одновременно обещание от меня и вопрос ему.
Я чувствую, как его охватывает облегчение, когда он обнимает меня – долгое теплое объятие, которое успокаивает кричащую от боли часть моей души. Я надеюсь, что для него это значит то же самое, но в том-то и беда человеческого существа: ты никогда не знаешь этого по-настоящему. Никогда.
Ты никогда не знаешь, что может сделать человек, которого ты любишь. Или что он способен сделать. Иногда ты не знаешь этого даже о себе самой.
Проследив за тем, чтобы дети вовремя легли спать, мы немного успокаиваемся; взяв бокалы с вином, выходим на крыльцо. Здесь совсем не так, как было когда-то в Стиллхауз-Лейк: с этого крыльца открывается вид на тупик и на фасад соседнего дома, а не на водное пространство – прохладное, успокаивающее, идущее легкой рябью. Но и здесь у нас есть крытое крыльцо, на котором стоят два кресла-качалки, и мы сидим вместе и молча пьем вино.
Я разрушаю это тихое настроение, поведав Сэму про нового, встревожившего меня преследователя. После продолжительной паузы Сэм рассказывает мне о звонке из газеты.
Я едва не проливаю свое вино.
– Кто-то заказал некролог о моей смерти?
– Вероятно, тот же самый человек, тебе так не кажется? Черт, он мог озаботиться и этими листовками.
Я делаю глубокий вдох.
– Но с объявлением ты разобрался. Оно не…
– Не появится в газетах или на их сайтах? Нет. Но мы должны понимать, что против нас играет какой-то хороший тактик. Должны оставаться настороже.
Меня подташнивает от этой мысли. Во всем этом так много жестокости! И я понимаю побуждения, стоящие за этим. Легко выносить суждения на расстоянии, легко чувствовать удовлетворение, когда кто-то другой испытывает боль, которую, по твоему мнению, заслуживает.
То, что делает этот человек – если это только один человек, – всего лишь более крупная и токсичная разновидность всеобщего мелочного удовлетворения.
– Что-нибудь еще? – со вздохом спрашиваю я у Сэма. Сегодня был адский день. Я делаю большой глоток вина.
– Слава богу, нет. Это все, что я могу рассказать. Но мы с этим справимся, ты же знаешь. – Он берет меня за руку, и мы сидим так и молчим. – Ты же веришь мне?
– Я люблю тебя, Сэм.
– Но ты мне веришь?
Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него, и обнаруживаю, что он пристально смотрит на меня. Я испытываю побуждение солгать ему. Защитить себя. И всей душой сопротивляюсь этому побуждению.
– Честно? Я пытаюсь изо всех сил. Сэм… я ненавижу это. Я ненавижу то, что все мои инстинкты велят мне схватить детей в охапку и защищать их от всех и от всего, даже от тебя. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что ты – любовь всей моей жизни, человек, которому я должна верить превыше всего. Но мне еще нужно научиться этому. Оно не происходит само по себе.
