— Элай… — начал было Оскар, но был бесцеремонно прерван.
— Щенок не знал, что его папаша предатель?
— Что?! — парень растерянно отшатнулся, чуть не спотыкаясь о ступеньку, ведущую к подножию «трона».
В этот момент его взгляд растерял всю свою былую непроницаемость и отстранённость. Его плечи, до этого момента напряженные и прямые, резко опустились, и он, словно подкошенный сделал еще шаг назад. Сейчас, в этом уязвленном виде, он был всего лишь потерянным мальчишкой, чье лицо, словно разбитое зеркало, отражало боль и разочарование, а взгляд полный горечи и непонимания, был устремлен на человека, казавшегося ему самым близким. Оскар оказался тем самым предателем, о котором говорил Артур, тем самым волком в овечьей шкуре. Оскар, который всегда был рядом, всегда поддерживал, всегда, как казалось, был на его стороне, теперь предстал в совершенно ином свете, и это осознание, как удар ножа, пронзило его сердце, оставив в нем зияющую рану.
— Отец, скажи, что это не так! — голос Элая срывался на отчаянный крик.
— Мне жаль, — с тяжестью на сердце выдохнул мужчина.
— Да я смотрю у нас сегодня день встреч, — Корнелиус опустил свою голову вниз так, что его волосы заслонили его лицо. — Хах, приведите второго щенка.
Син совершенно не понимала о ком он говорит, она старалась собраться с мыслями, но западня, в которую она попала, напрочь выбила почву у нее из-под ног. Словно зловещие тени, скользящие по стенам, в черных капюшонах, натянутых так низко, что их лиц почти не было видно, грубо вывели Дэя из темного проема. Дэй, словно марионетка, безвольно повисший между ними, еле передвигал ноги. Кровоподтеки, словно темные пятна на полотне, покрывали все его лицо, и каждый синяк, каждая ссадина, казалось, рассказывала историю о пережитом насилии и боли. Одежда его была изорвана в клочья, и эти рваные края, словно раны на его теле, свидетельствовали о жестоком обращении. Сердце Син, глядя на это ужасное зрелище, сжалось от боли и беспомощности, она почувствовала, как оно обливается кровью. Эта боль пронзила её душу, порождая в ней желание отомстить. Отомстить за боль и страдания, причиненные Дэю.
— Нет! — Син кинулась к парню, но Элай остановил её, резким рывком схватив за запястье.
— Неужели этот мальчишка и правда тебе так дорог? — Корнелиус подошёл к парню, больно схватив того за волосы, поднимая его голову, чтобы он видел Син. — Забавно.
Сердце Элая отбивало бешенный ритм. От слов Корнелиуса у него перехватило дыхание. Он крепко сжимал запястье Син, словно от этого зависела его жизнь.
— Видишь ли, для ритуала нужно принести в жертву кого-то, кто тебе дорог. Таким образом, тринадцать лет назад, я поглотил силу твоего отца, убив Амелию, — на секунду тень печали залегла на лице мужчины, но мгновение, и от неё не осталось ни следа. — Я любил её. Правда любил, но всё самое лучшее всегда доставалось Джонатану, — лицо мужчины исказила гримаса ненависти.
— Вы же были друзьями, — говорит Син, не веря словам Корнелиуса.
— Были, — в руке Корнелиуса из ниоткуда появился кривой кинжал. — Держите девчонку! — крикнул тот.
Оскар, махнув рукой, обездвижил Элая, а мужчины, ранее державшие Дэя, грубо схватили Син за руки, скрутив их у неё за спиной. Корнелиус приставил нож к горлу Дэя, надавив на него так, что на шее парня появилась кровавая полоска. Дэй, совершенно обессиливший, стоял на коленях, словно безвольная марионетка. У него не было сил дать отпор, не было сил даже пошевелиться. Он видел Син, но его затуманенный разум не понимал, что происходит. Син неистово рвалась вперед, но все попытки были тщетны. Её больно пнули под коленями, и она свалилась на пол, больно ударившись о каменный пол своими костлявыми коленями. Стоя на коленях, она истошно кричала. Элай, обездвиженый, все еще парализованный чувством предательства, молча наблюдал, стараясь не сорваться и не закричать вместе с девушкой.
Эдмунд и Эйвери, словно призрачные наблюдатели, затаившись в глубокой тени, следили за разворачивающейся сценой. Эйвери, не в силах выдержать этого зрелища, с силой зажмурила глаза, словно пытаясь оградить себя от ужаса. Ее лицо, до этого бледное и испуганное, исказилось от боли и отвращения, а сердце билось о ребра, как израненная птица. Эдмунд же становился немым свидетелем, он бы ни за что не посмел вмешаться. Он, с трепетом и почти с благоговением, смотрел на Корнелиуса, который, словно хищник, занес кинжал. Его взгляд, словно прикованный, следил за каждым движением руки Корнелиуса, в глубине его глаз читался ужас, но вместе с тем и болезненная заинтересованность.