Но Оскар лишь открывал рот, как рыба, не говоря ничего. Он страшился гнева Корнелиуса. Оскар тоже переживал, куда могла привести эта кривая дорожка, но не мог сказать ничего против, а лишь безмолвно наблюдал.
Позже, у Джонатана и Амелии родилась дочь — Син Дальстен.
В этот момент Корнелиус сошел с ума безвозвратно, лицо его осунулось, щеки впали, а во взгляде читалось безумие, одержимость. Он забывал есть, лишь искал, как усилить свои способности, и он нашел способ. Собрав кучку последователей, он стал организовывать облавы на людей из Высшего Эшелона, внушая ужас и страх каждому. Видя это, Джонатана обуревал страх. Он знал, что рано или поздно, придут и за ним, за его семьей. И этот день пришел. Когда они с Амелией и Син возвращались домой, на них напали, Джонатан еле успел наложить на ребенка заклинание.
— Беги и не оборачивайся! — кричал отец, пока девочка бежала, не видя перед собой ничего из-за слёз.
Позже, она забудет, как напали на родителей, забудет яркие вспышки, забудет, как бежала, куда глаза глядят. Она окажется в приюте, после того, как её найдет полицейский.
Корнелиус заляжет на дно и будет ждать, ждать, когда Син исполнится восемнадцать и он сможет заполучить её.
Каждую ночь девушка тихо сидела на скамье у дома Дэя, размышляя, что же сейчас происходит в магическом мире. Ей не присылали писем, она совершенно была оторвана от мира. Её сковывал необъятный страх, каждый раз, как она вспоминала хищный оскал Корнелиуса, и взгляд его бесцветных глаз.
Встав со скамьи, Син принялась ходить из стороны в сторону, пиная камешки под ногами, и теребя края свитера, что так любезно ей предоставила мама Дэя. Она была ужасно приятной женщиной, с легкой проседью в волосах и лучезарной улыбкой на лице. Каждый день она вставала рано утром, и принималась за домашние дела: пекла хлеб, готовила на всех завтрак, обед и ужин, прибиралась дома. Отец Дэя на первый взгляд казался суровым мужчиной, но все это было напускное, пока на его лице не появлялась добродушная улыбка. Он занимался деревенскими делами, за что ему платили местные. Думая об этих людях сердце Син кровоточило. Она боялась, что рано или поздно, Корнелиус доберется и до них.
Ночь, вступившая в свои владения, и окутавшая небо темной пеленой, скрывала горькую улыбку девушки. Ее голову посетила лишь одна мысль — сдаться. Сдаться ради всех невинных душ, что уже пострадали и еще могут пострадать. Прислонившись к стене дома, она замерла в нерешительности.
— Телепортаре, — Син прошептала это настолько тихо, насколько могла.
Холодный морской воздух пробирал до костей. Во мраке ночи, уже знакомый пляж, казался зловеще пустым. В каждой коряге мерещились угрожающие силуэты, освещенные лунным светом. Та самая пещера пугающе зияла в скале, а мокрый песок неприятно прилипал к подошве и хрустел под ногами. Син колебалась, стоя посреди песков и тишины, разбавленной лишь шумом волн. Мысли хаотично бегали в голове, словно там случился пожар, и каждый маленький житель её головы старался устранить его. По привычке Син обдирала кожу вокруг ногтей, отчего она начинала кровить и щипать, но сейчас это казалось мелочью. Больно закусив губу, девушка глубоко вздохнула и закричала, что есть мочи:
— Я здесь! Ну же! Приди и забери меня!
Отчаянье, пропитавшее её голос, эхом улетало в пустоту бушующего и холодного моря. Из ниоткуда перед ней возникло два силуэта — двойняшки. Эдмунд смотрел на неё пустым и колким взглядом своих серых и безжизненных глаз. Он стоял близко, настолько близко, что Син могла разглядеть его лицо в лунном свете. Тощий юноша с копной светлых, беспорядочно лежавших волос, в черном балахоне, как у тех, кто тогда вломился к ней в дом. Эйвери же привычно пряталась за спиной брата, словно немая тень, преследующая его по пятам, и пришитая к нему намертво.
— Пойдем, — парень протянул руку, и Син, колеблясь долю секунды, положила свою ладонь в его. Его ладонь оказалась шершавой и теплой.
Яркая синяя вспышка озарила пустующий пляж, оставляя волны плескаться в одиночестве.
Корнелиус, в привычной ему манере, восседал на своем «троне», перебирая в руках волосы Веры, сидящей подле, обвивающей его ногу своими руками. Она терлась щекой о его бедро, мерзко хихикая, приговаривая под нос что-то нечленораздельное.
— Ну наконец-то, — шипит Корнелиус сквозь зубы, сильнее сжимая длинные волосы Веры, наматывая их на кулак. — Я думал ты уже никогда не явишься.