– В монастыре Печерском ты, боярин, – ответил старик. – Слава Всевышнему, очнулся. Двадцать дней меж жизнию и смертию провёл ты. Но топерь, Бог даст, на поправку пойдёшь. Здорово ж тебя зацепили.
– Да попался поганым под руку невзначай.
– Оно тако. А холоп твой, боярыня сказывала, убёг.
– Господь с ним, отче. Воды дай испить.
С жадностью сделав несколько больших глотков, Туряк откинулся на подушки.
Через некоторое время раздался тихий скрип двери, и в келью вошла в тёмном платье со свечой в руке Евдокия. Видя, что муж пришёл в себя, она улыбнулась, села у его изголовья и заговорила:
– Уж не чаяла, любый мой, в памяти тебя зреть, говорити с тобою. Храбр мой! Един супротив десятка поганых ворогов бился! Двоих аль троих зарубил! Славу петь тебе будут.
«Токмо баба может глупость подобную измыслить! – думал со злобой Туряк. – Хоть бы убралась, очи не мозолила!»
После, когда Евдокия удалилась, он в молчании уставился в потолок и внезапно вспомнил о Марии. Нет, не случайно не далась она ему в руки, не случайно выпорхнула птичкой – то Бог не позволил ему створить грех. И Азгулуй и торки тут ни при чём, зря он тогда вскипел. В наказанье за лиходейство наслал Господь на него раны тяжкие, и надобно ему теперь покаяться пред Богом, надобно отмолить, выпросить у Всевышнего прощение за преступленье своё.
И зачем, для чего нужна была ему эта девица? – удивлялся Туряк сам себе. Жила бы, любила, рожала детей, радовалась – зачем ворвался он в её жизнь, ради чего сгубил её счастье и свою душу?!
С трудом поднявшись с постели, Туряк повалился на колени перед образами, прошептал: «Спаси, Боже!» – и без сил рухнул на пол.
Два обеспокоенных монаха с трудом подняли его на руки и уложили обратно в постель.
Спустя несколько дней к боярину явился сам великий князь Святополк. Узрев его строгое лицо, Туряк заёрзал на постели. Ох, как не хотелось ему отвечать на княжеские расспросы!
– Гляжу, поправляешься, боярин, – промолвил Святополк. – Это хорошо. Одного не разумею покуда: что ж за вороги на тебя напали? Половцы, аль торчины? Каким ветром занесло их на шлях Северский?
– Один Бог то ведает, княже, – с тяжким вздохом ответил Туряк. – Вроде торчины то были по говору.
– Может, и так. Одно ведай, боярин. Азгулуй к Шарукану на Дон подался. Как мыслишь, отчего ушёл он от нас?
– Откуда ж знать мне, какой бес ему в голову ударил? – Туряк повёл плечами и застонал от боли.
– Вот и я не знаю, – в раздумчивости нахмурил чело Святополк, подымаясь со скамьи. – Подлечишься, приходи. Думу думать будем.
…В тот день Туряк целый час стоял на коленях, шептал молитвы, каялся, плакал и клялся, что искупит свои грехи.
После он велел привезти в Печеры, к игумену Иоакиму, воз серебра, за что монахи слёзно благодарили его и везде в Киеве только и говорили, сколь боголюбивый и милостивый боярин лечился у них в монастыре от тяжких ран.
Струг с алым парусом замедлил ход и, покачиваясь на волнах Трубежа, причалил к вымолам[178] переяславской гавани. Спустили на берег сходни. Немолодая невысокая жёнка в чёрных одеждах, поддерживаемая двумя слугами, осторожно сошла на землю. Оглядевшись, быстро засеменила она, подобрав долгий подол, к крепостным строениям.
Не узнать было в этой сгорбленной женщине с изрытым морщинами, обветренным, коричневым от загара лицом бывшую княгиню Гиду. И хотя в больших чёрных глазах по-прежнему скользила надменность, и хотя гордо вздёргивала дочь короля Гарольда вверх голову в чёрном плате, всё же во всём: в фигуре, в движениях, хоть и торопливых, – чувствовалась усталость.
Возле Епископских ворот она остановилась, вытерла с чела пот, закашлялась, после чего осмотрелась по сторонам, тяжко вздохнула и приказала гридню-стражу доложить о своём прибытии. Вскоре старую княгиню бережно посадили в крытый возок, запряжённый тройкой вороных коней, и доставили на княжеский двор.
И вот они уже сидят вдвоём в длинной палате, увешенной майоликовыми щитами, секирами и коврами на стенах. Мономах тоже облачён в чёрное платно, он носит траур по своей давеча скончавшейся второй супруге. Гида пьёт из обитой серебром чаши чистую ключевую воду, говорит тихо, неторопливо, по сухим устам её скользит вымученная улыбка.
– Вот, князь, исполнила я обет свой. Посетила Святую землю. Побывала у Гроба Господня, свечки поставила за тебя, за сынов наших, за дочерей. Чудо великое довелось мне лицезреть в Великую субботу, пред Пасхой. Как огонь Благодатный возникает внезапно на Гробе Господнем, сам по себе, чудесным образом.
Удобней устроившись на скамье, Гида с восторженным блеском в глазах с упоением принялась рассказывать:
