Насобирав горсть брусники, гусляр молча протянул её Марии; девушка взяла только половину и отстранила его ладонь. В тот миг на лице её скользнула слабая вымученная улыбка, заставившая сердце Ходыны дрогнуть.
– Ты и сам бери тоже, – сказала она. – Невесть ведь когда сей лес кончится.
После полудня внезапно налетел сильный порывистый ветер, засвистел, словно сказочный соловей-разбойник, качая тонкие упругие стволы берёз и осин и срывая листья с великанов-дубов. Медленно наползла на небо огромная чёрная туча, грянул гром, и на путников обрушился ливень. Ходына сел на коня, а Мария, напуганная блеском молний и раскатами грома, вся вмиг промокшая, дрожащая то ли от холода, то ли от страха, доверчиво прижалась к нему.
И молодой гусляр вдруг почувствовал благодарность и к этой чёрной туче, и к молниям, и к дождю, и к ветру. Они пусть хоть ненадолго, но отвлекли Марию от тягостных скорбных мыслей о погибшем возлюбленном, заставили её думать о другом. Чем-то близким, родным веяло от грозы, будто бы освежала она его, очищала душу, и даже вспышки молний не пугали, а радовали гусляра.
Они выехали к маленькому лесному озеру. Ходына направил скакуна вдоль берега, надеясь – вдруг набредут они случайно на какой шалаш или охотничью избушку. Но нет – окружала озеро, как крепость, стена леса.
Ветер усиливался с каждым мгновением. Под его порывом старый сухой дуб у озера внезапно заскрипел, покачнулся и с грохотом рухнул наземь прямо перед путниками. Мария вскрикнула, конь испуганно заржал и галопом метнулся в чащу.
Сколько они скакали и куда, в какую сторону, Ходына уже не мог сказать. Наверное, времени прошло не так и много, но гусляру казалось, что минул не один час, прежде чем он, приостановив коня, осмотрелся.
Впереди виднелся ствол поваленной высокой липы, а слева от неё, покрытая сверху мхом, стояла наполовину вросшая в землю крохотная избёнка с низенькой дверью и плотно закрытыми ставнями узкого окошка.
Ходына спешился, осторожно, с недоверием – мало ли кто мог прятаться в хижине – подошёл к окошку и громко постучал. Ставни со скрипом отворились, и в оконце просунулось морщинистое старческое лицо.
– Кто тут? – На гусляра уставились два бесхитростных серых глаза.
– Пусти, старче, путников, грозу переждать, – обратился к старику Ходына.
Старик без слов отпер дверь, вышел к ним, молча же взял под уздцы коня и отвёл его к возвышающейся за домом сосне. Под ней – узрел Ходына – стоял высокий шалаш. Старик поставил коня в шалаше, бросил ему пучок сена и воротился к Ходыне с Марией.
…Ходына смог уже получше рассмотреть хозяина хижины. Это был приземистый худощавый старец со всклокоченными седыми волосами, пышными усами и долгой белой бородой. Одет был старик в серую льняную рубаху и лапти. При ходьбе он чуть прихрамывал на правую ногу. Приглядевшись, гусляр заметил, что на шуйце старца не хватало двух перстов.
Хозяин провёл Марию и Ходыну в маленькую горницу, посреди которой в топящейся печи весело играл огонь.
Усадив нежданных гостей за грубо сколоченный стол, старик угостил их, только сейчас почувствовавших голод, грибовницей и свежими ягодами.
– Как звать тебя? – спросил Ходына, отведав нехитрой лесной пищи.
– Меня-то? – Старец пожал плечами. – Да люди вот Седоусом кличут. Тако и зови.
– Откуда ж ты, дед, в сей глуши? Как попал сюда? Бежал от гнёта боярского аль от стрелы половецкой? Я, Ходына-песнетворец, вопрошаю тебя.
– Ходына? Слыхал о тебе. А тебя как звать прикажешь, красавица? – обратился он к Марии.
– Марья, – тихо отозвалась девушка.
– Поганые напали на нас, едва утекли, – пояснил Ходына. – Заехали Бог весть куда, не ведаем, как и выбраться. К Новгороду-Северскому путь держим.
– Долог путь до Нова города, – качнул головой Седоус. – Но мне пути-дорожки лесные ведомы. Доведу, так и быть.
– Один живёшь тут, дед? – спросил, глянув окрест, песнетворец.
– Один. Был друг верный – конь, да и тот помер зимою. Старый уже был. Видал, куда твоего скакуна отвёл? Тамо иной раз держал его, а по ночам здесь вот, в сенях, за перегородкою, от волков подале ставил.
– Как же ты, старче, очутился-то тут? За добрую сотню вёрст отсюдова, верно, ни души, лес чёрный?
– После скажу. Ты глянь-ка, песнетворец, дева-то твоя уж уморилась вовсе. Сопроводи её на печь, а мы с тобою на сенях ляжем. Тамо и побаим.
– И вправду, Марьюшка. Уж засыпаешь ты. Ступай-ка.
Ходына помог девушке забраться на печь, укрыл её поданным старцем тёплым кожухом, затем вышел из избы и, задрав вверх голову, подставил лицо под водяные струи.
Дождь не прекращался, наоборот, казалось, он становился всё сильней, зато ветер и гром как-то поутихли, лишь изредка слышались вдалеке слабые уже раскаты.
Ходына вывел из шалаша коня, поставил его в сенях и, чувствуя, как наваливается на него усталость, лёг на постланную хозяином солому. Седоус, заперев на засов дверь, устроился рядом и не спеша начал своё повествование.
