– Я мигом. – Ходына спрыгнул с козел и заколотил в дверь.
– Редька! Отворяй скорее! Дьявол тебя возьми!
Редька, спросонья, в одной рубахе, выглянул в оконце, узнал по голосу Ходыну и впопыхах, на ходу надевая кожух, бросился к возку.
– Эй, где ты там! – рявкнул высунувшийся из возка Слуда.
Спьяну он не узнал ни Редьку, ни Ходыну и только кричал:
– Почто не едем?!
– Щас, боярин! Потерпи!
Ходына усадил Редьку рядом с собой (места еле хватило для двоих) и стегнул коней плетью. Снова понеслись они галопом, выехали на дорогу, промчались мимо боярских знамён, через лес, поле, речку Трубеж.
– Ох, лепо! – орал пьяный боярин. – Конюх! Поддай ещё! Награжу, ох награжу тебя! Девку вот сию, Чернавку, за тебя отдам! Мне что!
На рассвете они скакали уже через чащу.
– Вроде знаю сии места, – говорил Ходына, глядя окрест. – Вон, видишь, друже, дорога тамо мелькает. Прямо на Суздаль.
– Куда завёз?! – В дверь возка яростно заколотил Слуда. – Убью, вражина! А ну, заворачивай! Запорю! Мне что!
– С боярином как будем? – спросил Редька. – Я вот захватил с собой. – Он сжимал в руках толстое полено. – Думал, пригодится.
– Ну так и тресни его, чтоб дух вон! – зло процедил Ходына. – Да в Суздаль поскачем. Тамо никто не тронет, знают меня.
Возок остановился. Редька спрыгнул с козел и отворил дверь.
– Боярин, кони понесли невесть куда.
– Кони?! Я вот тебе покажу коней! – Багровый от гнева Слуда высунулся из возка, и в тот же миг Редька что было силы саданул его поленом по голове.
– Вот тебе! Будешь знать, как людей кабалить!
Выпучив глаза, Слуда грузно, как мешок, рухнул в снег.
– Ну, чё с им деять?! Ходына, нож ведь у тебя есть.
– Не будем грех на душу брать. Пущай валяется тут. Подберёт кто – что ж, его счастье. Нет – замёрзнет, помрёт.
– Тамо, слышь, друже, в возке-то ещё кто-то.
Ходына распахнул настежь дверь.
В угол возка забилась дрожащая от страха молодая девица в потёртой шубейке, без головного убора, растрёпанная. Очи её боязливо бегали по лицу гусляра.
– Кто ты? А ну, ступай на свет божий!
Девушка покорно сошла наземь. Увидев лежащего без памяти Слуду, она испуганно вскрикнула.
– Не пугайся, красна дева, – сказал Редька. – Скажи-ка нам лучше, кто такова ты, откудова будешь.
Ходына пристально смотрел на девушку. Тёмно-русые волосы, глаза светло-серые, с раскосинкой, круглое румяное лицо, курносый нос – явно она была мерянкой[185], каких много жило в окрестных сёлах.
– Чернавка я, с Которосли-реци[186]. Восхотел боярин взять меня, блуд творить, грех. – Она всхлипнула и разрыдалась.
– Ну а ты?! – грозно вопросил Редька.
– А я не далася.
– Вот что, дева. Поедешь с нами, – обратился к ней Ходына. – Ты, друже Редька, стяни с боярина тулуп, сапоги, шапку, на себя надень, деву укрой такожде, да садитесь-ка оба в возок, и помчим. Не ровён час, очухается Кощей, погоню за нами снарядит. Поторопимся же. С Богом.
Он снова сел на козлы, и кони, выехав на дорогу, понеслись галопом, вздымая снежные хлопья.
…Редька, насупив брови, молча взирал в окно. Проплывали мимо, мелькали, озаряемые лучами утреннего солнца, деревья, кусты, чьи-то возки у обочины, раздавался откуда-то смех – чувствовалась близость человеческого жилья.
– Эй, тебя как звать? – раздался возле самого уха Редьки тонкий голосок Чернавки.
– Меня?.. Редька я.
– Редька? – Девушка звонко расхохоталась. – Ну и имя!
– У тебя будто лучше. Тож чудно: Чернавка.
Редька взглянул на неё, заметил в её глазах лукавый огонёк и, неожиданно даже для самого себя, засмеялся.
– А тебе шапка боярская идёт. Нет, правда, правда, – сказала, улыбаясь, Чернавка. – Уж боярин как боярин. Не то что Слуда.
– Ты, девка, – озабоченно нахмурился Редька, – отныне про Слуду позабудь. Аще кто допытываться будет – не видала его николи. Поняла?
Девушка согласно кивнула.
– Да мне ведь тоже не поздоровится, коли споймают. Отдадут в холопки боярину аль купцу какому аль продадут куда. У меня ж никого на всём белом свете нету.
Чернавка внезапно разрыдалась, и Редька, смущённый, желая успокоить девушку, прижал её к себе. Так и ехала она, прижавшись к нему, до самого Суздаля.
…В городе Ходыну сразу узнали, стали расспрашивать, как и откуда он пришёл. Гусляр рассказывал о Киеве, о Переяславле, о битвах с половцами, о поездке в угры, пел на гуслях, подаренных ему одним богатым купцом.
Редьку, который переоблачился в обычную свою одежду, представлял как слугу своего, а Чернавку – как жену его, чему девушка была несказанно рада.
Послушать песни Ходыны пожелал сам посадник Георгий Шимонович. Он пригласил гусляра к себе в хоромы, щедро угощал, одаривал сребром. Ходына на сей раз не отказывался, сейчас он и его спутники сильно нуждались в деньгах.
В разгар шумного пира протиснулся к посаднику молодой воин в заснеженном плаще, одетом поверх дощатой брони, и шепнул ему что-то на ухо.
Георгий насупился, встал со стольца, хлопнул в ладоши, останавливая тем самым веселье, и промолвил:
– Слухами земля полнится. У Клещина озера сыскали в лесу труп боярина Слуды. Еду нынче суд творить. Сказывают, двое холопов беглых убили его. Велю тех холопов изловить.
