Великий князь полюбил в последние годы это место – Вышгород. Здесь некогда жила и отсюда правила Русью великая пращурка его, княгиня Ольга[190]. Зорко следила она из окон за всем, что творится на Днепре, какие купцы, из каких земель плывут, какие товары везут; рассылала гонцов с указами; в Золотой палате дворца выслушивала, грозно сведя смоляные брови, доклады тиунов и воевод.
Столетьем позже дед Святополка, князь Ярослав, прозванный Мудрым, писал в этой палате, сидя за круглым дубовым столом, свои законы – «Русскую Правду», кою и поныне чтут во всех городах и сёлах Руси. Тут и преставился дед – упокой Господь его душу!
Святополк набожно перекрестился, тяжело вздохнул и, оторвав взор от иконы святых Бориса и Глеба, проследовал через сводчатый переход в покои, которые занимали сын Ярослав с невесткой. Мимоходом глянул в высокое серебряное зеркало: длинная седая борода, лицо всё в морщинах – скоро, ох скоро призовёт к Себе Всевышний!
И тотчас застучало в голове: вот умру, и что далее?! Кто в Киеве сядет? Ярославу, ясное дело, не удержать великого стола – слаб, да и бояре супротив станут, ряд дедов вспомнят опять, будь он проклят! Хотя, нечего ряд проклинать, он-то как раз и помог без малого двадцать лет назад ему, Святополку, безвестному доселе туровскому князю, взобраться на киевский «злат стол». Но теперь – время иное. Чувствовал Святополк: за спиной у него – никого. Брячислав и Изяслав, сыны от последней жены, Варвары, совсем дети, при матери останутся, Ярославцу же дай Бог Волынь в руках удержать, о великом столе нечего и помышлять. А Волынь, пожалуй что, и удержит. Мономах супротив не пойдёт, Ростиславичи не посмеют.
Чуя близость кончины своей, постарался Святополк, позаботился о сыне – оженил Ярославца на внуке Мономаховой. Теперь, конечно, Мономах и Мстиславка против кровиночки родной, доченьки и внученьки возлюбленной, никоей пакости не створят. Великий князь злобно осклабился.
Коли Ярославец глупости какой не выкинет – кровь молодая, горячая, – может, когда и доберётся до Киева. Токмо в сем деле терпенье нужно великое, а он терпеть не любит, буен не в меру.
Шаркая ногами, Святополк в сопровождении челядинца поднялся к сыну. Ярославец, в цветастом персидском халате из тонкой камки, сидел на постели. Увидев вошедшего отца, он мрачно окинул его взглядом своих больших чёрных глаз. Сноха, Рогнеда, совсем девочка – всего-то стукнуло ей каких-нибудь 12 или 11 лет, – испуганно шарахнулась от Святополка.
«Боится», – с усмешкой подумал великий князь.
И в самом деле, в детском белом личике Мстиславны читался страх.
Ярославец встал и подошёл под отцово благословение. Святополк перекрестил его и поцеловал в чело, а затем со словами: «Господь тебе в помощь, дщерь любимая» – благословил и Рогнеду, которая всё ещё дичилась в новом, чужом для себя доме и с насторожённостью посматривала то на супруга своего, то на великого князя.
Ярославец, уже и не юноша, человек лет двадцати семи, с курчавой чёрной бородой, которую он, по примеру отца, отрастил чуть ли не до пупа, внешне очень похожий на Святополка, через силу улыбнулся и спросил наконец:
– Как здоровье твоё, отче?
– Да вот жженье огненное намедни опять было. Худо, чую, дети мои. Помирать скоро час пробьёт.
– А ну тя, отец. Всё заладил: помирать да помирать. Ещё поживёшь. На ловы вот съездим, о делах побаим.
– О делах и в самом деле не мешало б нам побаить, сын.
– В другой раз, отче. И так голова болит от разговоров, от забот сих, – недовольно поморщился Ярославец. – То бояре проходу не дают – смерды, мол, ропщут, – то тиуны аль просители какие на дворе толкутся. Надоело.
– Ох, Ярославец! – с тяжким вздохом покачал головой Святополк. – Да куда же без этого-то?! Все тяготы, нудные и надоедливые, яко мухи, – крест наш. Голгофа наша – рати, полюдья, суды, переговоры разные. Ужели не разумеешь?
Ярославец жестом руки велел Рогнеде и челядинцам удалиться и, оставшись наедине со Святополком, стал упрекать его.
– Что я, скоморох какой?! Почто девчонку сию малую в жёны мне подсунул?! – вскричал он, стукнув кулаком по столу. – Отродье Мономахово! Нынче нощью хотел было её взять, так не далась, стерва! Чуть весь дом не переполошила. Тоже мне, царица Савская выискалась! А одевается-то, одевается как, глянь токмо. Башмачки ей не иные подай, а из сафьяна синего со смарагдами на каждом. Платьев одних, шуб – целые возы. И лицом не больно-то красна, и ума не то чтоб великого.
