– Оборони, княже, верного раба свово! – хриплым голосом заговорил он с мольбой. – Не губи, обереги, укрой от ворогов лютых! Верою и правдою служить тебе буду! Батюшка-то твой покойный меня ценил. А как помер он, смута в Киеве поднялась. Ворвались в терем мой холопы окаянные, весь двор дотла спалили!
Бывшие в горнице волынские бояре, сидящие на обитых бархатом и парчой лавках по обе стороны от княжеского кресла, зашушукались и понимающе закивали головами. Им были близки и понятны Туряковы беды.
– Что ж, боярин, возьму тебя к себе. Служи, – со скрытым наслаждением смотря на унижение надменного Туряка, сказал Ярославец. – А покуда ступай. – Он махнул рукой. – Возьми у казначея моего двадцать гривен. Дарую.
Туряк не решился заговорить о своих прежних имениях на речке Турье.
«Ещё успеется, – подумал он. – Не ко времени нынче».
Успокоенный и ободрённый словами князя, боярин тут же получил двадцать гривен из скотницы[192] и поторопился покинуть княжеские палаты. Надо было на первых порах обустроиться, подыскать себе жилище, побывать у старых, ещё по службе у Давида Игоревича, знакомцев и приятелей.
…Ярославец же вовсе забыл о Туряке. Вечером, весело насвистывая скоморошью песенку, он постучался в дом к красавице Аглае. Однако вместо страстных поцелуев молодая вдова внезапно осыпала его упрёками. Стояла – этакая статная, высокая, прямая, осознающая свою власть над ним – и говорила грозно, непререкаемо:
– Сведала я, княже, принял ты к себе на службу боярина Туряка. Как мог ты, Ярослав?! – В изумрудных глазах красавицы блеснули слёзы. – Ведь он… Он… Батюшку моего убил! Зверь он!
– Да чего ты взволновалась так, Аглаюшка? – Ярославец, спеша успокоить любимую, попытался обнять её, но Аглая, сжав руки в кулачки, решительно оттолкнула его.
– Но… Я ж не ведал того, – начал оправдываться смущённый князь. – А… Как было се?
– Давно, много лет назад то случилось. Он соседом нашим был. Поспорил батюшка с ним из-за угодий лесных, стал князю Давиду жаловаться. Ну а Туряк-то видит, что не его правда, ночью из засады и наскочил со гриднями своими, батюшку-то и зарубил, окаянный. Князь Давид дело замял… А нынче ты, княже, тоже простить его хошь?.. Выбирай тогда, – продолжила женщина, видя, что Ярославец в растерянности молчит. – Али гони его, али… Не приходи ко мне боле!
Ярославец стоял, насупив брови. Нет, уж это слишком! Из-за какого-то там жалкого боярина лишиться ласк Аглаи! Да таких бояр у него десятки!
– Ладно, уговорила, – досадливо обронил он.
– Немедля, княже, вели прогнать его! Не пускай боле в терем свой на порог! А лучше всего – убить вели. Али хошь, я убью! Гридней своих пошлю!
– Нет! Не бысть тому! Не убивец аз! – вспыхнул Ярославец. – Пущай убирается Туряк сей ко всем чертям! Грех на душу брать не буду!
…Туряк так и не понял, почему вдруг, когда наутро явился он снова на княж двор, гридни отобрали у него вчера только выданные гривны и грубо вытолкали с крыльца. Весь в пыли, грязный, стеная от досады и отчаяния, чуть не плача, поплёлся он, как побитая собака, прочь от княжеского терема. Дотащился до собора Успения, рухнул на колени перед образом Спасителя, обливаясь слезами, зашептал:
– Прости, Господи! Господи, за что?! Ведь и без того наказан!
Когда Туряк понемногу успокоился, вернулась к нему ясность мысли. И подумалось: всё, прежних высот ему не видать. Навсегда осталось на нём страшное мрачное пятно, да и не одно. Вспомнился добрый старый боярин-сосед, которого он собственной рукой зарубил, наехав из засады; вспомнилось изуродованное лицо ослеплённого Василька; наконец, вспомнилась Мария – ангелоподобная дева, чьё земное счастье он так безжалостно разрушил.
И понял тогда Туряк: впереди у него только одна дорога. Всю прежнюю жизнь хотел он возвыситься, жаждал вкусить счастья, сделав несчастными других, без разбору оттесняя и уничтожая тех, кто стоял у него на пути.
«Яко зверь дикий жил!» – в ужасе подумал он.
…Примерно через месяц в городе Чернигове, в монастыре на Болдиных горах, появился неизвестный, который назвался уроженцем Волыни. Он даровал монастырской братии калиту со сребром и принял постриг.
Инок Тихон – таково было монашеское имя новичка – сразу же выделился среди братии богочестием, мог чуть ли не сутками отбивать поклоны и страстно молиться, каждый год в Великий пост уходил в затвор, а в своей узенькой келье при свете лучины вёл какие-то записи.
Игумен единожды пришёл проверить и узрел, что Тихон пишет летопись, наподобие Нестора. Почти после каждой погодной записи делал он короткую приписку: «И аз, грешный, при сем был».
«Верно, из бояр каких», – подумал игумен и с той поры проникся к Тихону особым уважением.
