– Вот что, Ярослав! – распалясь, гневно перебил сына великий князь. – Глупости довольно тут болтать! Коли порешил я женить тебя, дурня, то, стало быть, такова воля моя! Головой помысли! Вот помру я, в Киеве али Святославичи, али Мономах сядут. Коли Мономах – тебе же лучше, соуз с ним имей, он супротив тебя выступать не станет, ибо повязал я его с тобою браком. А Святославичи – те не пойдут на Волынь, ибо того же Мономаха испугаются. Он, помыслят, за внуку свою завсегда заступится. А что ты тут мне молол, того чтоб я более от тебя не слыхивал. И Рогнеду берёг чтоб, яко зеницу ока. Коль недовольна она чем будет, коль жаловаться станет, коль любви, почёта, уваженья ей не выкажешь, тогда не гляди, что стар аз и немощен. Плетью отстегаю тебя, дубину, дабы разума понабрался малость! А то – ишь ведь как! А ежели силою ко блуду совращать её умыслишь, то и вовсе грех! Девчонка она совсем, обожди. Слава Христу, рабынь да наложниц в Киеве хватает, будет тебе с кем плоть утешить. Токмо гляди у меня! – Он погрозил Ярославцу перстом. – Чтоб никто не прознал о грехах твоих. Мономах узнает – башку с тебя сыму! Ну, уразумел?!
– Так, отец. А всё ж… Не люба она мне.
– Я вот тебе покажу, не люба, чудское отродье! – взревел Святополк. – Тут устраиваешь брак выгодный, голову ломаешь, хочешь, как лучше, а ты! Негодник! Дурья башка! Мыслишь, со старухою-чешкою я без малого два десятка лет прожил – люба она мне была?! Да какая уж там любовь, прости господи! Поначалу ведь ни она по-русски, ни я на её языке толком не разумели. На латыни кое-как друг с дружкою разговаривали. И ничего! Зато дядя её, король чешский Вратислав, и сыны его всегда мою сторону держали! А потом сколько лет половчанку, дочь Тогорты, терпел я! Сам помнишь! Бояре стольнокиевские навязали её мне на шею!
Ярославец, понурив голову, молчал.
Святополк, мало-помалу успокоившись, любовно потрепал сына по жёстким тёмным волосам.
– Ох, горе ты моё! – с лаской в голосе сказал он.
…После он послал за Рогнедой, и все они втроём прошествовали на трапезу на гульбище.
Во время обеда великий князь почти ничего не ел и не пил. Щуря слезливые старческие глаза, которые уже совсем плохо видели, он взирал то на сына, то на юную сноху, то на украшенные затейливой резьбой каменные колонны. Тихий ветерок слегка шевелил его седую узкую бороду. Веяло прохладой, покоем – жить бы да радоваться, но сердце стучало тревожно: «Что дальше? Как будет?»
Постепенно за столом завязалась негромкая беседа.
– Вот, дети мои, гляньте окрест. Узрите красу земную: сады, рощи, церкви, реки быстрые. Всё се к нам от дедов перешло, – говорил великий князь. – А от меня, грешного, даст Бог, к вам перейдёт. Вот помру как…
– Почто ты, отец, всё себя хоронить собираешься? – удивлённо пожимая плечами, перебил его Ярославец.
– Потому как чую – смерть рядом ходит, детки. Вот и наказываю тебе, Ярослав: Волынь крепко держи! Разумеешь?
– А может, зря вы се, – тоненьким голоском прощебетала Рогнеда. – Оно ведь как бывает… Вот чует человек, а потом… после… проходит се.
Она смутилась и, зардевшись, стыдливо опустила глаза с длинными бархатистыми ресницами.
– Нет, дочка, уж поверь мне, старику. Коли чую, то так тому и быть. Вы же во Владимир поскорей отъезжайте. Довольно тут у меня гостить. Время лихое, люд киевский бурлит на Подоле. В колокола звонят, вече скликают. Всё мало им. Токмо как будто поутихнут – снова за старое.
Закончив трапезу, Святополк поднялся с лавки, но вдруг ощутил резкую боль в груди и, застонав, бессильно опустился на скамью возле стены. Тотчас подоспевшие челядинцы, подхватив великого князя под руки, осторожно повели его по лестнице в верхние покои.
– Ну вот, опять жженье огненное! – с обречённым вздохом, глядя на испуганную Рогнеду, вымолвил Святополк. По устам его скользнула вымученная улыбка.
Вскочивший с лавки Ярославец проводил отца пристальным взглядом и, сокрушённо покачав головой, сказал жене:
– А и впрямь помрёт.
…Спустя несколько дней Ярославец и Рогнеда покинули Вышгород. Святополк, уже немного оправившийся, был на людях весел, шутил, но на сердце у него лежал камень.
«В последний раз виделись», – думал он, смотря из окна терема на сына, который медленно ехал верхом на соловом угорском иноходце – отцовом подарке – по петляющей по склону холма дороге. Вскоре он скрылся из виду, а Святополк всё стоял у окна, горестно вздыхал и вытирал рукавом кафтана текущие ручьём из глаз слёзы.
…Год 1113 по всем приметам мыслился для Руси благодатным, но вдруг средь зимы – а видели это многие – солнце стало на небе, будто серп месяца, рогами книзу. И тотчас поползли по Киеву и окрестным сёлам слухи, что произойдёт некое важное событие.
«Смерть моя грядёт», – окончательно уверовал Святополк.
Все дни проводил он в молитвах и почти не покидал Вышгорода.
…Зима минула, сошли с полей снега, стали появляться на деревьях почки, отгремел весёлый праздник Пасхи, жизнью веяло в воздухе, но великий князь теперь знал точно: до лета ему не дотянуть.
