Как-то непроизвольно из глаза покатилась слеза. Владимир даже с некоторым раздражением – ведь совсем не время – вытер её рукой и подумал, что вместе со Святополком ушло из его жизни нечто важное; опасное, но в то же время и родное, близкое, привычное. Вспоминалось, как были они дружны с покойным великим князем в юности, как вместе ещё малыми детьми резвились в днепровской воде, как взбирались на кручи над берегом, а позже как вечно спорили, не соглашались и всё же шли на рати бок о бок. Они никогда не были врагами – врагами открытыми, явными, ненавидящими друг друга, нет – они только всегда и во всём соперничали. Святополк завидовал воинской славе двоюродного брата, его знатному происхождению от ромейского базилевса; наконец, он не доверял ему, повсюду, в любых делах отыскивая несуществующие козни и, в свою очередь, измышлял собственные хитрости и пакости. Воистину, каждый меряет других по себе.
«А ведь мне уже шестьдесят, – с грустью подумал вдруг Владимир. – Верно, тоже скоро призовёт Господь».
На глаза опять навернулись слёзы, но князь усилием воли заставил себя успокоиться. На людях он должен быть холоден, властен и не показывать, что разум его отягощён державными думами и невесёлыми мыслями о старости.
Вот если бы довелось ему сесть на великий стол лет в двадцать, он бы, конечно, сильно волновался, оглядывался бы на воевод и бояр, ища у них поддержки; в сорок – ощутил бы в душе радость, удовлетворение, в нём взыграло бы неутолённое доселе тщеславие; но теперь, на исходе земных лет, Владимир нежданно для самого себя стал безразличен к власти.
«Гордыня – великий грех», – думал он, вспоминая Святое Писание. Но без этой же гордыни, без желания властвовать что он за великий князь?!
Он гнал прочь безразличие (ведь власть дана ему Богом, она – его удел), пытался разжечь в душе хоть искорки былого честолюбия, но всё было тщетно. Слишком ясно сознавалось, что силы на исходе и настала пора позаботиться о спасении души.
В конце концов князь отвлёкся и стал думать об ином.
Целую седьмицу он с тысяцкими Киева, Переяславля, Белгорода и Олеговым боярином Иванко Чудиничем обсуждал в Берестове новый устав. Надо было успокоить народ, и в жарком споре он доказывал боярам: нельзя брать третные резы в третий раз. Пусть берут их только дважды, а затем исто – выданную сумму. А коли не выплатит должник купу, то следует выяснить, почему. Может, пожар у него в доме приключился али, аще он купец, корабли в бурю разбило. А может, неурожай был. Тогда надо дать человеку время, чтобы встал он на ноги, отложить, отсрочить выплату. То пусть и решают княжьи судьи – вирники.
Бояре поначалу не соглашались, но после долгих споров, напуганные грабежами и пожарами в Киеве, всё-таки приняли Владимирово предложение. К тому времени Ратибор сумел навести в городе порядок: бесчинства прекратились, а ростовщикам-иудеям, на которых в любой день мог обрушиться людской гнев, указан был из стольного путь.
И вот теперь, когда все меры предосторожности были приняты, Владимир с пышной свитой торжественно въезжал в Золотые ворота.
За воротами по обе стороны дороги уже стояла толпа. Хладнокровные воины из Мономаховой дружины с длинными копьями и щитами в руках сдерживали её неистовые порывы. В воздух летели шапки, до ушей князя непрестанно доносилось:
– Слава, слава князю Владимиру!
– Благодетель наш!
– Умный и справедливый князь Владимир едет!
Ехавшие следом за князем дружинники бросали в толпу пенязи, кто-то ловил их на лету, кто-то вырывал из чужих рук, кто-то наступал ногой и наклонялся, чтобы поднять.
Чем дальше от ворот, тем народу становилось меньше.
Внизу, на Подоле, зиял пустыми окнами разорённый терем боярина Путяты. Неподалёку от него темнел наполовину сожжённый тын – всё, что осталось от двора Туряка. На Бабьем Торжке, где царила необычная тишина, сиротливо скрипели под порывами вешнего ветра сорванные с петель двери лавок менял. Повсюду были видны следы недавнего бунта.
Владимир остановил коня у собора Софии, привычно сошёл наземь, передал гридню меч в окованных серебром ножнах и медленно вошёл во врата.
В соборе всё было приготовлено заранее. Князь, не снимая шапки, принял благословение митрополита Никифора. С земными поклонами к нему стали подходить бояре и воеводы, на шеи которых он вешал золотые гривны, ожерелья, цепи. Затем он назначал постельничих, казначеев, конюших.
Старого князя утомила долгая, казавшаяся нескончаемой церемония, и он немало обрадовался, когда смог проследовать через крытую галерею в хоромы. Здесь ожидали его два младших сына – Роман, болезненный, хилый, набожный, и румяный непоседливый Андрей, который, завидев отца, тотчас ухватил его за руку.
