– А помер-то кто у вас? Нездешний аз, не ведаю ничтоже.
Привратник удивился.
– Не ведаешь, а стучишь! – рявкнул он недовольно. – Боярин наш, Иванко Чудинич, царствие ему небесное, почил в Бозе.
Видя, что Ходына стоит в растерянности, не зная, что сказать, привратник закрыл ворота и, как ни просил песнетворец, отвечал лишь бранью.
– Пшёл вон, голодранец! Сказано тебе, катись отсюдова!
Разочарованный Ходына сел на скамью у частокола и, ударив по струнам, запел грустную песнь, давно сочинённую им в честь Марии.
Из окна высунулась злобная усатая рожа и заорала:
– Вон, мерзавец! Эй, холопы! Бейте его, гоните взашей!
Не успел Ходына опомниться, как два здоровенных молодца схватили его за плечи и, пиная ногами, швырнули прямо в дорожную пыль. Один из них бросил наземь гусли и с ожесточением грязным сапогом разбил их.
Долго ещё боярские холопы били Ходыну.
К вечеру, чуть живой, весь в синяках и ссадинах, он притащился в корчму и, горестно вздыхая, спросил хозяина-черемиса:
– Скажи, добр человек, не знаешь ли ты что о Марии, дочери Иванко Чудинича?
– Нет, не знаю такой. – Корчмарь пожал плечами. – Боярин помер, терем теперь к сыну его отошёл. А дочь… Подожди. Вспомнил. Была у него дочь. Но в Новограде её не ищи. Какие-то имения на Днепре ей перешли от отца, а где – не знает никто у нас.
Ходына сразу подумал о дворах близ Речицы. Но ведь по смерти отца Мария непременно должна быть на его похоронах, как же иначе? Немного оправившись от побоев, целых два дня ходил песнетворец вокруг боярской усадьбы, стараясь выспросить о Марии, но ни один встречный человек не мог ответить на его вопросы. Все лишь пожимали плечами и отвечали:
– Не ведаю. Кто их, князей да бояр, разберёт?
Побывал Ходына и в церкви, где похоронен был Иванко, говорил и со священником, но всё было напрасно.
Тогда, поразмыслив, собрал он котомки и отправился в Речицу.
Гробовая чудовищная тишина стояла в Речицких дворах. Терем зиял пустыми чёрными окнами. Скамья у ворот, на которой любил когда-то сидеть Ходына, услаждая слух красавицы песнями, покрылась мхом и чуть ли не вросла в землю. Ни собачьего лая, ни голоса, ни шороха не было слышно окрест, только вдали за рекой раздавались крики проснувшихся галок.
Стоял ранний утренний час, лес дышал свежестью, могучие сосны шумели под порывами ветра. На востоке за лесом ярким багрянцем отливала заря. Ходына, осторожно открыв надрывно заскрипевшую дверь, прошёл в сени. В тереме царили хлад и сырость. Древесина на стенах покрылась плесенью, в углах висела паутина. Ходына поднялся по лестнице наверх, заглянул в покои Марии, затем в опочивальню, где некогда лежал раненый Велемир, но везде встречали его пустота и мрак. Ничто не говорило о том, что последние три-четыре года здесь жили люди.
«Верно, преставилась Марьюшка. Перепутал старый черемис. Да и немудрено ему».
Удручённый песнетворец покинул терем и скорым шагом, стараясь заглушить душевную боль и скорбь, пошёл прочь. Теперь у него оставалась одна дорога – назад, во Владимир, к другу Олексе.
Но до Владимира Ходыне добраться было не суждено. По пути заглянул он в Стародуб, где в те дни шумела весёлая ярмарка. Горожане узнали его, дали гусли и уговорили спеть. И хотя камень лежал на сердце, Ходына всё-таки, превозмогая себя, пел – о былых битвах с погаными, о сладкозвучном Бояне, о славных витязях. Какой-то проезжающий мимо не по годам дородный юноша, облачённый в дорогое платно с золотым узорочьем и сафьяновые сапоги, нежданно остановил возле Ходыны коня, спешился, долго стоял, слушая его песни, затем подошёл к нему и вытащил из сумы золотник.
– Ты, стало быть, и есть Ходына-певец? – спросил он.
– Да, он самый.
– А я князь здешний, Глеб, сын Ольгов. Очаровал ты меня песнью своею. Вот тебе, держи златник. Куда путь держишь?
– Во Владимир-Залесский.
– Кто тамо у тебя? Отец, мать, невеста?
– Нет никого.
– Так чего тебе тамо деять?! Оставайся лучше у меня. Я песни люблю. Да и народец в Стародубе тихий, покладистый. Я тебя не обижу. Избу поставишь, на пирах петь мне будешь. Ну?
– Подумать надобно, – пробормотал смущённый Ходына.
– Ну, коли надумаешь, приходи. И я, и княгиня моя, и бояре тебя, яко родного, примут.
Князь взобрался на коня и ускакал, а Ходына сидел, потупившись, и без смысла перебирал перстами струны.
В самом деле, – размышлял певец, – что делать ему во Владимире? У Олексы – свои дела, у Редьки – свои, а более никому он и не нужен там. Да и годы уже не те, чтоб ходить по Руси из конца в конец, и ничего не умеет он, кроме как слагать песни. А здесь, в Стародубе, и дом у него будет, и пенязи всегда будут звенеть в калите. Никогда не думал, что придётся служить, как Боян, князьям, а видать, другого не остаётся. Как жить иначе?
Ходына решил согласиться на предложение князя Глеба.
