…С тех пор прошло немало лет. То были годы мирные. Если же и случалась на Руси какая беда, то Стародуб она неизменно обходила стороной. Ходына жил себе тихо и скромно, а князь Глеб Ольгович щедро одаривал его за песни серебром. Вроде стало и забываться былое, но вот единожды, когда стареющий песнетворец грелся на скамье у ворот своего дома, подставив лицо под лучи ласкового вешнего солнца, рядом, громыхая, остановился боярский возок. Кучер, видно, плохо знал дорогу и, окликнув Ходыну, спросил:
– Эй, человече! Скажи, как к гостиному двору проехать.
– Да вот он, – указал Ходына на соседний дом. – Здесь купцы да бояре проезжие становятся.
– Купцы, бояре! – состроив презрительную гримасу, передразнил его кучер. – Да наша боярыня иным не чета. У неё волостей столько, сколько и князю твоему захудалому не снилось.
– Полно хвастать-то, – рассмеялся Ходына. – Чегой-то, сколь тут живу, ни о какой такой боярыне и слыхом не слыхивал.
– Да где тебе, темнота!
– И вовсе я не темнота, но певец княжой! – обиделся Ходына.
Кучер не стал с ним больше спорить, махнул рукой и подбежал к дверце.
Поддерживаемая слугами, из возка вышла грузная боярыня в дорогом летнике. И тут… У Ходыны захолонуло сердце. Конечно, это и есть Мария. Но, о Господи! Сколь переменилась она! Где былой тонкий стан, где прекрасные серые очи, кои воспевал он долгими часами?! На Ходыну искоса, с надменностью взирала совсем чужая женщина, во взгляде её читал он властность, презрение, холод. И понял тогда Ходына: нет более на свете той чистой непорочной девушки, которую он некогда беззаветно любил, которую спасал от торков, с которой укрывался в лесу. На какой-то миг он даже засомневался, подумал, что вовсе и не Мария стоит сейчас перед ним, но нет, это была она, но давно забывшая прошлое и утратившая всю былую прелесть.
Всё-таки Ходына решил спеть. В отчаянии схватив гусли, он ударил по струнам.
Боярыня вдруг резко остановилась, Ходына увидел, как уста её дрогнули, она схватилась за сердце, но тотчас же выпрямилась и, ошалело глядя на него, шепнула:
– Ходына? Ты?
– Я, Марьюшка, – так же тихо отозвался песнетворец, отложив на скамью гусли.
Мария слабо улыбнулась.
– Зря ты… В прошлом се. Не поминай боле. Не трави душу. У меня топерича… Заботы иные. На вот.
Дрожащей рукой она положила ему на ладонь сребреник, расплакалась и, вытирая шёлковым платком слёзы, поспешила на гостиный двор.
Вскоре Ходына услышал властное:
– Лари несите, лиходеи! Выпорю, коли уроните что али попортите!
Ходына с горечью посмотрел на лежащий на ладони сребреник, тяжело вздохнул и направил стопы в корчму. Там велел он налить себе крепкого мёду и, выпив целый ковш, без памяти рухнул под лавку.
…На следующее утро ни Марии, ни возка её уже в Стародубе не было.
Искусным узором легло на серый камень замысловатое кружево. Редька, стряхнув пыль с передника и чуть отойдя назад, придирчиво оглядел работу со стороны. Лицо его расплылось в довольной улыбке. Сегодня дело спорится, он уже почти дошёл до конца первого из двух толстых столпов, поддерживающих крытую свинцом кровлю над высоким крыльцом боярского терема. Щедро заплатит боярин за работу, будет чем порадовать дома Аглаю. Купит он ей на именины цветастый плат из бухарской зендяни[201].
Смахнув рукавом с чела пот, Редька снова взял в руку резец и склонился над кружевом. Вот вышел из-под резца тур с крутыми рогами, вот медведь с секирой, как на гербе Ярославля, вот сова распростёрла крылья, а вот улыбается приветливо солнце, как древний Ярило-бог[202] с миловидным лицом, с расходящимися в стороны лучами. Посреди столпа высек Редька, стуча долотом, большой крест. Пусть не обвиняют его после в пристрастии ко всему старому, языческому. Жизнь научила резчика многому, поселила в душе его страх перед сильными мира сего. Совсем не смотрелся, лишним был крест в выдуманной и искусно сработанной картине, но Редька знал – надо. Так угодит он ближнему другу боярина – Ростовскому епископу.
Внезапно чья-то тяжёлая длань с силой дёрнула его за плечо. Редька вздрогнул, охнул, хлопая глазами, испуганно обернулся и, к ужасу своему, увидел противную усатую рожу Кощея.
– Вот ты где, убивец! Холоп ничтожный! Думал, бежал, дак не сыщу! – Кощей злорадно засмеялся, обнажив ряд крупных жёлтых зубов. – А ну, сказывай, где дружок-от твой?!
– Изыди, сатана! – Редька и сам после не мог объяснить, откуда взялись у него силы.
Он вырвался из хищных лап Кощея и, размахнувшись, саданул его резцом промеж глаз. Кощей взревел от ярости, как медведь, и схватился за пораненное лицо. Кровь струйкой побежала у него между пальцами. Редька стремглав метнулся в ворота боярской усадьбы, вылетел на пыльную улицу и что было мочи рванул прочь.
Кощей, сопя от злобы, мчался за ним следом и орал во всю глотку:
