– Ну что ж, с Богом. – Мстислав перекрестился, вскочил в седло, велел ратникам построиться в боевой порядок и, обнажив меч, прямой рукой дал знак к битве. В одно мгновение войско русов, доселе хранившее суровый покой, пришло в движение. Во врага полетели сулицы и стрелы. Прикрываясь щитами, новгородские воины подвели к нижнему городу туры и длинными копьями стали валить частокол. Чудины отвечали яростным градом камней и стрел. Наконец тын накренился. По рядам новгородцев прошёл радостный гул. С громким боевым кличем они устремились в селение. Чудины бросились врассыпную: одни сдавались в полон, другие бежали к детинцу, надеясь обрести там спасение и защиту.
Нижний город пал. И ещё догорали спалённые жилища чудинов, ещё чёрный дым стлался над селением, а уже пороки били в ворота крепости, уже, стоя на турах, новгородцы осыпали защитников Отепя тучами калёных стрел.
Сила сломила силу. Ввысь взвился столб пламени. Высокая башня-вежа рядом с воротами, уже распахнутыми, разбитыми пороками, покачнулась и с оглушительным треском, как могучее дерево, рухнула наземь. Густая пыль, застилая глаза, поднялась над нею и закружилась вихрем в раскалённом жарком воздухе.
Мстислав взошёл по крутой лестнице на заборол. Рядом бежал запыхавшийся, чёрный от дыма и копоти Василько.
– Здорово мы их! – кивнув в сторону сдававшихся в плен последних защитников Медвежьей Головы, сказал он с вымученной улыбкой.
– Ты как, не поранен? – нахмурившись, оглядел его князь. – Ну, слава Богу. Исполнил я матушки твоей наказ. Боялся за тебя. Больно ты, хлопец, горяч. Но ратник не худой из тебя выйдет.
Обратно русы возвращались, ведя с собой множество пленников, которые, понурив головы, угрюмо брели по пыльной дороге, униженные, отчаявшиеся, жалкие.
И Мстислав, глядя на их лица, вдруг стал испытывать сомнения: правильно ли содеял? Кем была для него вообще чудь? Просто непокорным племенем, которое не желало платить дань Новгороду. Кроме того, война и победа всегда были для Мстислава способом стяжать себе славу, поднять своё значение в глазах новгородцев, да и не только их.
Но ведь походами и ограблением сих чудинов он, сам того не понимая доселе, разжигал в душах их пожар ненависти. Вон как смотрят иные полоняники – затравленно, исподлобья, гневно. И ненавидят не только его, Мстислава, не только воинов, захвативших и разграбивших их дома, – ненавидят всех русов.
Что ж теперь делать? Как унять эту ненависть? Не брать отныне дань, отказаться от покорения чуди? Но тогда он, Мстислав, потеряет веру и поддержку бояр, дружинников, купцов, всех новгородцев, потеряет опору, на которой стоит, потеряет власть, а может, и стол княжой. Выходит, чтобы возвеличиться, прославиться, принести пользу Новгороду и всей Руси, должен он уничтожить, вырвать непокорный народ, как сорняк, стереть его с лица земли?!
Мстислав усмехнулся собственной глупости. Подобная мысль кощунственна и дика. Уничтожить народ! Токмо варвар, грубый и необразованный, может о таком помыслить. Се невозможно. Вот сломить воинскую силу народа – дело иное…
Несмотря на недоумённые взоры дружинников и бояр, Мстислав в Юрьеве почти за бесценок позволил многим чудинам выкупить пленных и даже уменьшил дань. Тем самым хотел он дать понять чудским старейшинам, что цель его – установить мир на этой земле, покой, порядок, что необдуманные их деяния ведут к войне, к кровопролитию, что непокорство их теперь глупо и вызовет лишь бряцанье оружия в Новгороде, и сам он, князь, пусть и хотел бы, да не сумеет предотвратить гибель великого множества народа. Кто прав здесь, кто виноват? Кто не хочет отказываться от своих добытков или кто, невзирая на свою слабость, рвётся к независимости, необдуманно бросая на поле брани сотни и тысячи людей? Не всё ли равно?! Главное – сокращается век человечий, гаснут жизни.
Хотя столь многого, бывает, удаётся добиться одними только уговорами, дарами, посулами…
Уж чего никак не ожидал Мстислав, так это что повеление отца отъезжать в Киев, властное и короткое, придёт в разгар зимы, под Рождество, когда в Новгороде стояли лютые морозы. В лесах от холода трещали деревья, а воздух был так звонок, что, казалось, крикнешь – и расколется, как лёд.
Приехал от Владимира старый Мстиславов знакомец – боярин Мирослав Нажир. С ним было ещё несколько солидных мужей в дорогих кожухах и островерхих горлатных шапках.
«Целое посольство», – с усмешкой, но не без удовольствия отметил про себя Мстислав.
Он принял посланцев из Киева в просторной горнице. Толстые свечи в золотых и серебряных подсвечниках озаряли её ярким переливчатым сиянием.
Бояре отвесили князю земные поклоны.
– Князь Мстислав! – торжественно объявил Мирослав Нажир. – Отец твой, князь стольнокиевский Владимир, послал нас к тебе, и велено сказать: езжай, княже, в Киев. Приспела пора.
Мстислав выслушал весть хладнокровно, без какого бы то ни было радостного волнения в душе.
– А что Святославичи, Давид? – после долгого молчания спросил он.
– Тих и смирен в Чернигове сидит.
– Ольговичи?
– Такожде. Прошлым летом вместе с нами под Меньск ходили.
