Велемир, едва успев взять меч, прыгнул в тёмный подпол, весь заставленный бочками с медами и пряностями. Млава торопливо закрыла ляду, постелила на неё сверху ковёр, и молодец оказался погружённым в темноту. Весь он обратился в слух.
Сапоги с боднями прогромыхали по дощатому полу горницы. Снова послышался голос Путяты.
– Прошу, боярин Земовит, садись за стол. Сей же часец хозяюшка наша добрая попотчует нас пирогами, а там и о делах перетолкуем.
– Здрава будь, Млава! – раздался другой, незнакомый Велемиру неприятный тонкий голос, какой обычно бывает у евнухов – много их довелось Велемиру видеть, когда случалось быть с князем Владимиром в Киеве, в тереме у Святополковой княгини-ромейки.
На некоторое время воцарилось молчание, нарушаемое лишь громким чавканьем.
«Пирог жрут, сволочи!» – Изголодавшийся Велемир стиснул в ожесточении кулак.
Эх, выскочить бы сейчас отсюда, из подпола, на свет божий да проткнуть мечом этому жирному Путяте брюхо. Всё испортил, свинья грязная!
Мысли негодующего Велемира оборвал тонкий писклявый голос гостя.
– О чём толковать мыслишь, Путята?
– Великая рать нынче под Меньском стоит, – отозвался киевский тысяцкий. – Думаю, зря князь Глеб заупрямился. Ведь не ровён час…
Гость засмеялся противным скрипучим смехом.
– Велика-то велика рать ваша, да токмо не по зубам ей Меньск вышел. Уж месяц под стенами топчетесь, – с презрением заметил он.
– А отчего, мыслишь, топчемся? – перебил гостя Путята и после недолгого молчания добавил: – Молчишь, Земовит. А я тебе скажу: оттого, что я от приступа удерживаю воевод и князей. Иначе б обломки одни от Меньской крепости остались.
– Лукавишь чего-то, боярин. Никак тебя не уразумею, – тихо пропищал Земовит.
– Чего тут лукавого? Кровь христианскую не хощем мы со князем великим Святополком проливать. Хощем миром со князем Глебом поладить. Вот ты как воротишься в крепость, скажи князю Глебу: пущай уплатит он в Киев двести пятьдесят гривен сребра. Тогда князь Святополк Изяславич тотчас гонца своего пришлёт в Меньск, и сговоримся. Пущай бы отдали меняне грабленое в Слуцке, а об остальном – обо Рше, о Копыси – речь вести не станем. Князей же Ольга и Ярополка уговорю я осаду снять. Токмо гляди, боярин, чтоб никто о нашей с тобою молви до поры не проведал.
«Ну, переветник! Ну, змей! – чуть было не воскликнул возмущённый до глубины души Велемир. – Лиходей, что надумал! Иудово отродье! Немедля надоть воеводу Дмитра упредить! Как бы отсюда поскорей выбраться?!»
Он в нетерпении стал ударять кулаком по стоявшей рядом бочке.
– И пущай князь Глеб тогда на кресте поклянётся мир с нами блюсти. Нам Меньска не надо, но и он пущай на Пинск и на Слуцк не глядит.
– Всё тако и будет, боярин, – снова заговорил Земовит. – Токмо вот двести пятьдесят гривен – не многовато ли?
– А не дадите двухсот пятидесяти гривен, – грозно возгласил Путята, – тогда князь Святополк Изяславич новые рати волынян, угров да ятвягов на вас нашлёт да на щит Меньск возьмёт, а князя вашего Глеба в поруб бросит, как Ярослава, Ярополкова сына, дабы тот сдох с голодухи средь дерьма вонючего, вшей да крыс!
Опять воцарилось наверху молчание, на сей раз оно затянулось надолго: видно, Земовиту нелегко было решиться – не хотелось отдавать гривны, но и сидеть в осаде невесть сколько ещё месяцев он совсем не желал.
Наконец Земовит с тяжёлым вздохом сказал:
– Что ж, будь по-твоему, боярин Путята. Князя Глеба уговорю, гривны он даст, сколько просите. Молю токмо: как столкуемся, отведи рати от стен. Изголодались мы в осаде.
– Ладно, Земовит. Пойдём, провожу тебя на крыльцо. До крепости тебя боярин Туряк с торками вместях проводит. Тихо, ни едина душа не заприметит.
Снова раздался над головой Велемира громкий стук сапог, затем голоса и топот стихли, и тогда молодец с силой стал колотить мечом в ляду.
– Чего шумишь? – Млава выпустила его из подпола.
Ничего не ответив женщине, Велемир опрометью выбежал из горницы, на столе в которой лежали остатки недоеденного пирога, и с ходу выскочил через окно во двор.
– Стой, кто тут?! – Страж с длинным копьём, издав оглушительный свист, бросился за Велемиром, но не смог догнать быстроногого молодца. Перепрыгнув через ограду, юный дружинник помчался по узеньким улочкам посада, слыша, как за спиной его стихает брань, крики и лай разбуженных шумом собак…
Весь бледный от волнения, Велемир изложил услышанное Дмитру Иворовичу.
Воевода помрачнел, насупился.
– Чуяло сердце, что Путята сей – переметчик![113] Худое они в Киеве удумали. Ишь, гривен захотелось! Вот видишь, – обратился он к Олексе, – сколь пользительно по девкам бегать!
Он неожиданно рассмеялся, похлопал Велемира по плечу, а затем сказал:
– Поутру дам тебе грамоту, поедешь с нею в Переяславль, ко князю Владимиру Всеволодовичу. Обо всём, от Путяты слышанном, на словах ему такожде передашь.
Утром Велемир, простившись наскоро с Олексой и Эфраимом, вскочил на коня и помчался галопом вдоль берега Свислочи. Только пыль стояла столбом на дороге, клубилась вослед лихому рубаке-удальцу.
