Хотя, пожалуй, и в кошмарном сне не увидишь всего того, что довелось лицезреть ему в Меньском посаде в ночь, когда сговаривались воевода Путята и Глебов боярин Земовит. Сведав о пребывании в доме некоего ратника, разгневанный Путята велел подвергнуть пыткам купеческих слуг, один из которых, когда секли его плетьми, признался, что ходит по ночам к хозяйке один переяславец, именем Велемир. Тотчас привели несчастную Млаву, раздели её и отдали на поругание всегда жадным до женщин свирепым торкам. Туряк хотел – видит Бог – хотел остановить, удержать Путяту и торков от греха, но напрасны были все его усилия. Вне себя от досады и ярости, воевода никого не хотел ни слушать, ни понимать. Млавы в ту ночь не стало – торки сначала надругались над ней, а затем, по повелению злобного дьявольского старика, хана Азгулуя, заживо содрали с неё кожу. И всё это происходило чуть ли не на глазах у Туряка – он услышал дикие вопли жертвы, вбежал в сарай и… До сих пор мурашки бегут по спине, когда в памяти всплывает растерзанное женское тело и противный скрипучий Азгулуев смех.
Теперь Путята, наверное, будет рад: Велемир сгинул, словно и не было вовсе ни его, ни Дмитровой грамоты, а остальные – и не видели, и не знают толком ничего. Путята легко отговорится – никакого Земовита он не принимал, ни о чём ни с кем не сговаривался. Это так – бабьи сплетни. Кто слышал? Кто что знает? Дмитр ничего не докажет, пускай хоть лоб себе об стенку расшибёт.
А может, не стоило губить Гюрятова сына? Надо было упрятать его до поры до времени, а потом вытащить, когда придёт срок, на свет божий. Велемир стал бы винить в сговоре Путяту, и он, Туряк, Путяту бы тогда свалил, стал бы вторым человеком в Киеве после Святополка, получил бы всё, что хотел, может, даже и великокняжескую сестру, и Туров в посадничество с ней в придачу.
Но ведь и его стал бы Велемир обвинять, и ему бы досталось. Экая глупость идёт на ум! А всё мечты. Мечты несбыточные. Нет, уж пусть жрут сего Велемира волки… А всё ж лепо было б Путяту свалить!
– Боже, помоги рабу Своему, смилуйся! – тихо прошептал Туряк, крестясь и глядя ввысь, на ярко-голубое, с небольшой россыпью маленьких, как овечки, белых облачков небо.
На крутом берегу Днепра близ Речицы раскинулись на несколько вёрст загородные усадьбы черниговского боярина Иванко Чудинича. Отец Иванко, старый боярин Чудин, был некогда ближником самого великого Ярослава, от него получил за верную службу много волостей и холопов, а на исходе земных лет, составив завещание, препоручил обширные свои пашни и угодья, и в их числе Речицкие дворы, любимому сыну. Сам боярин Иванко не жил в этих дворах – забросила его судьба сначала в Чернигов, а затем в Северу, ко князю Олегу Святославичу.
Годы шли, дворы ветшали, пустели, но вот единожды вдруг нарушили, казалось, незыблемую тишину этих мест звонкие молодые голоса. Боярин Иванко отдал свои усадьбы в дар дочери Марии, страстной любительнице охотничьих забав. Теперь в двух теремах, что возвышались над голубой гладью Днепра, закипела жизнь. Забегала по подворью челядь, заржали в конюшне резвые кони, зазвенели доспехами гридни молодой хозяйки, зажурчал, будто ручеёк, заливистый смех юной красавицы.
Счастливо, беззаботно, радостно текли здесь, вдалеке от пожарищ, иноземных набегов, войн её годы; никакие беды, никакие тяготы не омрачали светлого её чела, и словно роза в саду, распустилась посреди зелени трав, посреди рощ и леса необыкновенная, ангельская её красота.
Как-то рано утром, когда только стихла в роще заливистая трель соловья и пробудились на деревьях крикливые галки, раздался вдруг у крыльца Марьиного терема чудный звон гуслей. Удивлённая боярышня вместе со старой мамкой-кормилицей Марфой выбежала на крыльцо, увидела посреди двора молодого гусляра и, приглядевшись, узнала в нём известного песнетворца Ходыну. Зелёные очи певца взирали на неё с необыкновенным, неземным каким-то восхищением, а тонкие длинные его персты, чуть заметно дрожа, ударяли по струнам.
Растроганная Мария, достав платочек, стала вытирать катящиеся из прекрасных глаз слёзы. Старая Марфа, видя, что любимая воспитанница плачет, нахмурила чело и напустилась на Ходыну:
– Ты что за песенки тут напеваешь, бесстыдник?! И не совестно деву непорочную, дщерь боярскую, в грусть вводить, печаль в душу ей сеять! Не слушай, не слушай, Марьюшка, лиходея! Вели гнать его со двора. Пошёл вон, негодник!
Марфа топнула в сердцах ногой, но в светлых лучистых глазах её не было гнева – добродушно и даже с долей восхищения смотрели они на смущённо опустившего голову Ходыну, словно хотела сказать старушка с гордостью за свою хозяйку: «Вот какова наша Марьюшка! Песни о красе её люди слагают».
– Не гневайся, мамка, – улыбнулась Мария. – Вели-ка подать мне кошель бархатный.
