Просторные сени на подклете[117], длинные переходы, тёмные лестницы, залы с украшенными майоликовыми[118] щитами и старинными тяжёлыми мечами стенами проплывали перед глазами Ходыны величественно и важно. Он почувствовал, что очутился в совершенно необычном, незнакомом ему доселе мире, где всё было чужим, странным, далёким, и в душе его возникло вдруг желание убежать отсюда подальше, вырваться из тесных каменных стен, из этого плена на вольный простор, сесть где-нибудь на берегу реки и ударить по струнам…
«А как же Боян? – подумал Ходына. – Ужель всю жизнь токмо и сиживал здесь, в палатах княжьих, и чудные песни свои слагал на скамьях сих, парчою обитых? Ужель не рвалась душа его из сих хором?! Что обретал он тут?»
Дворский ввёл гусляра в просторную светлую горницу, посреди которой стоял огромный дубовый стол, а за ним восседали князь Владимир и боярин Мирослав Нажир, один из самых доверенных княжьих мужей.
Ходына сорвал с головы шапку и отвесил Владимиру глубокий поклон, коснувшись ладонью пола.
– Здрав будь, княже Владимир. И тебе, боярин, здоровья доброго, – промолвил он.
– Ну, здравствуй, здравствуй, песнетворец! – ответил ему с мягкой улыбкой князь. – Сказывай, каким ветром тебя к нам занесло. Что-то после того пира, на коем пел ты о битве с погаными, не видать тебя было, не слыхать. Часом, не беда ль какая тебя постигла? Да ты садись, Ходына. В ногах ведь, как люди бают, правды не отыщешь.
– Нет, княже, бед никоих со мною не створилось, слава Христу. С иным к тебе делом. Вернее сказать, не с делом даже. Поручил мне дружинник твой Велемир весть передать.
Далее Ходына подробно рассказал обо всём услышанном от Велемира. По челу Владимира пробежали глубокие складки. В палате воцарилось на короткое время тягостное глубокое молчание. Но вот князь тяжело поднялся с лавки и тихо сказал:
– Вот что, Ходына. О том, что ты тут сейчас баил, никому ни слова. Лучше вовсе забудь. Не твоего ума дело се. Ступай. А мы с боярином думу думать будем. Одно повеленье моё: из Переяславля никуда покуда не выезжай. Ибо, час настанет, призову тебя.
Ходына молча пожал плечами, снова поклонился князю и боярину до земли и постарался поскорее покинуть этот столь не по нраву пришедшийся ему дворец…
– Ну вот, боярин, – обратился Владимир к Мирославу, едва Ходына вышел за дверь, – ведаешь теперь, каков Святополк. За нашею спиною со Глебом мириться вздумал. Нечего сказать, хорош братец!
– Надобно, княже, довести до Святославичей да до Давида Полоцкого о деяниях сих, – молвил старый боярин. – Соберём рати да двинем на Киев. Прогоним Святополка с великого стола.
– Хватит глупости болтать! – сердито перебил его князь. – Не для того, боярин, десять лет я Русь супротив поганых подымал, чтоб теперь снова к старому воротиться! Мало крамол было промеж князьями?! Мало крови безвинной христианской лилось?! А поганые били нас розно и радовались тому, что меж нами рати! Кому на пользу, вопрошу, котора со Святополком будет?! Да поганым же! Снова пойдут Боняк с Шаруканом на землю нашу, снова запылают дома, нивы опустеют, снова погонят на рынки невольничьи людинов киевских и переяславских. Нет, со Святополком мир сейчас надобен. А Глеб Меньский – птица невелика.
– Как же быти? Что делать нам? – недоумённо развёл руками Мирослав Нажир.
