Под утро задремавшего было на скамье в сенях певца вдруг окликнул звонкий девичий голос. Ходына подумал, что, верно, это ему снится, но спустя мгновение кто-то нетерпеливо затормошил его за плечо. Певец открыл глаза и увидел перед собой Марию. Она слабо улыбалась ему, только в серых больших очах её стояли слёзы. Девушка была необычно бледна, видно, после тревожной бессонной ночи.
– Боярышня! – Ком застрял у Ходыны в горле. Не в силах более выговорить ни слова, он молчал, потупив взор.
– Повелела я для тебя с утра баньку истопить, а после жду тебя в тереме, в палатах верхних, – сказала Мария. – Прости, вчера о тебе не позаботилась, здесь у нас беда стряслась. После расскажу. Ступай покуда.
Ходына чуть ли не бегом ринулся в баню и, хотя любил подолгу полежать на полке, на сей раз быстро вымылся и поспешил в верхние покои, где посреди горницы ждала его очаровательная хозяйка.
Велев подать гостю поджаристых блинов с тушёной капустой, Мария стала с волнением повествовать о случившемся.
– Намедни пошли мы с Марфой на левобережье, в лес, по грибы. Время осеннее, дожди в последние дни лили, грибов много. Прошли мы чрез лесок, идём по опушке. Там в траве всегда бывают рыжики, их потом Марфа солит на зиму. Вдруг слышу: кони ржут. Марфа насторожилась, говорит: «Может, люди тут какие лихие?» Спрятались мы под густой большой елью, глядим – едут крадучись, шагом, пятеро комонных, в лес заехали и остановились. Пригляделась я – не наши вои, Марфа сказала – половчане. Потом гляжу: ещё пятеро сзади в сторонке становятся и прячутся меж деревами. У меня аж сердце захолонуло со страху. Что, думаю, надобно им в наших лесах? Затаили мы дыханье, смотрим: въезжает в лес молодец – красивый такой отрок. Ну а сии люди его окружают, и один из них – видать, старшой – что-то сказал молодцу. Но тот крикнул в ответ, меч из ножен выхватил, и – ужас экий – один супротив десяти биться стал! Чуть в обморок я не упала, как увидала, что с коня его сбили. А половчане, стойно враны хищные, летят на него и воют дико, яко звери, яко волки голодные.
Славно бился молодец – одного зарубил, двоих аль троих поранил, – но больно уж много ворогов было, одолели они его и ремнями повязали. Дальше, гляжу, тот, что старшой, грамоту из сумы у молодца достал, изорвал её и махнул рукой своим: езжаем, мол. Бросили храбра[114] юного поперёк седла и повезли, супостаты, в лес. Марфа закрестилась, потянула меня домой, да я вырвалась – вельми хотелось хоть чем помочь несчастному. Пошла тихонько за ними. Благодарение Господу, ехали вороги медленно, видно, кони их к лесу не привыкли. Заехали они в чащу, привязали молодца ко древу, а старшой тот, противный этакий, худой и длинный, яко жердь, молвил: пущай, мол, волки его жрут. От сих слов ужас меня снова охватил. Ну, думаю, кровопивец, ворог! Где ж милосердие твоё христианское?! Крест ведь на шее носишь.
Оставили половчане молодца, убрались восвояси. Тогда мы с Марфой отвязали храбра, положили его на землю, а после сходила я за подводой в деревню. На подводе привезли его к реке, а оттуда на ладью, а с ладьи в терем отнесли. С той поры и лежал он без памяти, яко цветок увядший. Токмо когда Агапит-мних полечил его мазями да настоями своими, пришёл в себя и стал про грамоту ту сказывать, бояр, князей поминать. Ну а я-то ничего в его речах не разумею. Всё он на постели вскакивает. «Ко князю Владимиру, – говорит, – пустите». Не ведаю, что с ним теперича и деять. Может, ты, Ходына, разберёшь, что к чему? Молю, сходи, послушай его.
– А верно ли, боярышня, что половчане то были? Может, торчины служивые? – спросил Ходына.
– Да кто их там разберёт, нечисть всякую! – Мария брезгливо поморщилась. – Грязные все, на лицо чёрные. Токмо вот старшой, крест у него на шее заприметила я, дак тот вроде как и не половчин вовсе. И одежонка на нём наша была, боярская: опашень да шапка бебряная[115].
– Ну что ж. Веди меня ко храбру сему болезному. – Закончив трапезу, Ходына поднялся со скамьи.
Мария взяла в десницу свечу и провела его в узкую маленькую светлицу, где, накрытый беличьим одеялом, лежал с белой повязкой на голове бледный измождённый молодой дружинник.
– Ему поведай всё, Велемир. Се – Ходына-певец. Человек верный. – Мария поставила на стол свечу и присела на лавку в углу светлицы, а Ходыне велела расположиться у изголовья раненого.
Песнетворец несмело сел в мягкое, обитое иноземным бархатом кресло.
– А, Ходына… Знаю тебя… Пел ты на пиру в Переяславле песнь славную. Помнишь, после сечи на Молочной? – прошептал, с трудом шевеля сухими устами, Велемир.
Он рассказал певцу всё, что случилось с ним по пути в Переяславль, и передал слова Дмитровой грамоты. Скрыл только про Млаву – очень уж не хотелось, чтоб услыхала юная красавица о его беспутной жизни.
Ходына со вниманием выслушал Велемира, а затем, решительно встав с кресла, обратился к Марии:
– Вот что, боярышня. Трудное се дело и спешное. Прошу, дай мне коня доброго. Поскачу в Переяславль, ко князю Владимиру. Скажу ему всё то, что от Велемира сведал.
