– Не надо, боярышня, – выразительным жестом руки остановил её Ходына. – Не за пенязями пришёл.
– А за чем же, добр молодец? – насмешливо спросила красавица.
– Дозволь мне, худому, недостойному и многогрешному страннику, рабу Божьему Ходыне, всяк день сидеть под окнами твоими и песни слагать. Не гони со двора.
– Да кто ж тебя гонит? Сиди, сколь хошь. Токмо… Зачем се? – залилась тонким журчащим смехом девушка.
– Некуда идти мне, красавица, – вздохнул певец. – Уж ты прости, коли этакую безлепицу слагаю.
– Все вы, певцы, лодыри есте да вруны! – снова вмешалась в разговор Марфа. – Будто мы с Марьюшкой и не слыхали, как ты поёшь. Поёшь славно, да токмо мыслю я: яства обильные тебя к терему нашему привели.
– Мамка! – возмутилась девушка. – Не смей такое сказывать! Ходына – песнетворец великий, славнее его по всей Руси ныне не сыщешь. Ведь заслушаешься!
– Ну вот что, друже, – продолжила она, обратившись к Ходыне. – Живи у нас в гриднице. Песни мне пой, за то кормить и поить тебя буду. Токмо ведь не удержишься ты здесь, вольная ты птица, певец.
– Был вольной птицей, а ныне… Раб твой до скончания дней, – чуть слышно пробормотал внезапно зардевшийся Ходына.
– Ну вот ещё! – рассмеялась Мария.
Пожав плечами, она плавной величественной поступью, необычной для её юных лет, прошла в сени.
– Яко лебёдушка белая, – прошептал, глядя ей вслед, очарованный Ходына. – Дай-то Бог счастья тебе, душа чистая…
С той поры певец поселился в боярском доме и, что ни день, сочинял новую песнь, прославляя красоту юной девы. Песни эти услышала вскоре Речица, а затем полетели они, будто птицы, через города и веси. Запели их и в Киеве, и в Чернигове, и в Переяславле. Слава о необычайной красоте русоволосой девы влекла к дому Марии и странников-певцов, и любителей ратных подвигов, жаждущих преклонить колено перед очаровательной хозяйкой и заслужить её улыбку и милость, и толстопузых боярских сыновей, домогающихся её руки.
Но гнала от себя со смехом красавица неудачливых женихов, хохотала, выслушивая слова любви закалённых в боях витязей, и только песнетворцев одаривала звонкими серебряными пенязями, словно говорила: славьте же красу мою по всем землям.
Так, не ведая никакой кручины, окружённая вниманием, заботой, пылкими поклонниками, жила Мария, без волнения ожидая, когда подберёт ей родитель-боярин достойного жениха.
Тем временем Ходына стал тяготиться шумным теремом, всё чаще покидал он просторные хоромы и пропадал то в окрестных городках, то в сёлах. Он любил путешествовать по свету, каждое путешествие открывало ему что-то новое, неразгаданное, неведомое, он жадно впитывал это неведомое в себя и потом изливал его, преломлённое через свою душу, в ярких восхитительных творениях.
Но всякий раз ноги как бы сами возвращали певца к заветному терему, где наливалась красотой, как спелое яблоко, незабвенная Мария. По одному ему ведомым тропам приходил Ходына к высокому крыльцу, чтобы снова и снова ударить по струнам. И тотчас из окошка выглядывало румяное лицо обрадованной Марии, белая рука приветливо махала ему шёлковым платочком, и тогда вся сгорала от нежности, восхищения, любви тонкая Ходынова душа…
В тот день Ходына опять возвращался к источнику своего небывалого вдохновения. Медленно брёл он с мягкой улыбкой на устах по крутому берегу Днепра, смотрел в синюю безбрежную даль и тихо шептал слова новой песни. Всё вокруг казалось ему раем. Все опасности пути, все войны, битвы, к которым он невольно оказывался причастным, остались где-то далеко в стороне, а перед мысленным взором его маячил один только прекрасный Марьин лик.
Вдруг Ходына услыхал невдалеке встревоженные негромкие голоса и беспокойно прислушался. Поднявшись на вершину холма, он увидел Марфу, которая вела к терему маленького сухонького старичка. Певец узнал старца – это был Агапит, монах Киево-Печерского монастыря. Отличался Агапит своим умением врачевать, собирал лекарственные травы, коренья и тем был славен по всей Руси. Единожды он излечил от тяжёлой болезни князя Владимира, когда уже даже знаменитый армянский лекарь предрёк ему смерть.
Ходына насторожился. Глубокая складка тревоги пробежала по его челу.
«Боже мой! Верно, с боярышней беда какая?!» – в страхе подумал он и опрометью ринулся к Марфе и Агапиту.
– Марфа, узнала ль ты меня?! Скажи, что стряслось?! Боярышня больна?! – в волнении выпалил он, догнав старую мамку.
– Вот бездельник, опять явился! – проворчала Марфа. – Боярышню нашу Господь здоровьем не обидел. Всё лепо у нас. Вот гостя веду.
– Правда ль се? – недоверчиво качнул головой Ходына.
Марфа, ничего не ответив, махнула рукой, а старец Агапит, перекрестившись, тихо изрёк:
– Помолись, певец добрый, о здоровье её.
В душу Ходыны снова нахлынула исчезнувшая было тревога.
Она ещё более возросла, когда он, встав перед крыльцом, спел новую песнь, но никто не открыл ставни высокого окна в горнице и не улыбнулся ему.
«Верно, больна Марьюшка. Ложь сказывала старуха», – думал Ходына и, не находя себе места, до глубокой ночи бродил по двору.
