В смятении воротился Мстислав в свои хоромы. Здесь ожидала его княгиня Христина, только что пришедшая с вечерней службы из собора Софии. Величавая нарядность собора не столько восхитила, сколько удивила молодую женщину. Привычная у себя на родине, в Швеции, и в Новгородских землях к простоте и строгости, Христина усматривала в красочном многоцветье главного храма Руси нечто языческое, крамольное, еретическое. От яркости красок у неё аж рябило в глазах.
Мстислав рассеянно выслушал жену, в недоумении пожимающую плечами и не понимающую, как можно во славу Христа выстроить такой храм, внутри которого рядом со святыми изображены сцены охоты и скоморохи. Неожиданно он ответил невпопад:
– Здесь, Христинушка, важней всего желанье княжеское. Вот не пожелал бы мудрый князь Ярослав, и не было б собора.
Он сам тотчас же пожалел, что сказал такие слова. Но ничего не поделать – каждый глядит на мир со своей колокольни.
– Мыслю, черниговский собор Спаса боле тебе по нраву будет. Но о том после, княгинюшка. На обратном пути в Новгород побываем у стрыя Давида. А назавтра воротимся в Переяславль, к отцу. Вельми просил он.
Христина молчала и покорно кивала головой.
Ранним утром Мстислава разбудил взволнованный отрок.
– Княже, чёрный люд бурлит. Кликнули вече на Бабьем Торжке. Требуют, дабы выдал Святополк ростовщиков-жидов.
– Худо дело. – Мстислав поднялся, надел шёлковую голубого цвета рубаху, порты, набросил на плечи алое корзно и подошёл к окну.
Бабий Торжок – широкая площадь перед великокняжеским дворцом, куда ещё покойный Изяслав Ярославич перенёс торг с Подола, была заполнена великим множеством посадских людей. Они громко, взахлёб кричали наперебой, заглушая слова толстого боярина в отороченном золотом кафтане, который стоял на высоком помосте у крыльца и тщетно пытался что-то объяснить.
Повсюду возле Святополкова терема сверкали на солнце копья и шлемы дружинников.
– Худо дело, – повторил Мстислав. – Совсем как в Новгороде на вече. Как бы не скинули Святополка.
– Его скинут, так и до нас добраться могут. Люд в злобе неудержим, – раздался за спиной князя низкий хрипловатый голос Христины. – Уезжать скорее надо, к отцу твоему.
Княгиня подошла к мужу и, наклонившись, приложилась щекой к его плечу. В серых больших глазах её Мстислав уловил искорки испуга и в тот же миг подумал, что жена, несмотря на свою леность, умна и всегда готова дать ему дельный совет.
Она была уже одета по-дорожному, в дорогой, затканный золотыми нитями плащ из фландрского сукна и парчовую шапочку с собольей опушкой. Всё она продумала заранее и теперь уже не советовала – требовала от Мстислава, чтобы тот немедля выезжал из Киева.
Князь обнял супругу, расцеловал и поспешил отдать распоряжения отрокам…
В Переяславль Мстислав, разгорячённый и усталый, добрался лишь к вечеру. Как оказалось, князь Владимир уже знал о волнениях в Киеве и совсем не удивился, выслушав короткий сбивчивый рассказ сына.
– В рост дают деньги Святополковы ростовщики-жиды. Чрез резы и сам Святополк, и ближние его бояре обогащаются, разоряют посадских людей. Резы же берут ныне такие, о каких отродясь на Руси не слыхивали, – спокойно заметил Владимир. – Берут резы месячные, третные и годовые. Третные резы взимают аж по три раза. Каждый же третный рез равен половине долга. Вот и считай, сыне: окромя исто[141], получает ростовщик-жидовин ещё в два с половиной раза более, чем дал. Может ли людин столько выплатить? Навряд ли. Вот и попадает он в кабалу. А за жидами бояре видные и сам Святополк стоят, их ведь куны и ногаты ростовщик в рост даёт. Надо бы не разрешать брать третный рез в третий раз. О том баил я боярам киевским – пущай бы посадские поуспокоились, – так нет же. Жадность, сыне, до беды доводит. Ещё иное здесь худо, Мстиславе. – Князь сокрушённо покачал головой. – Коли новая смута на Руси зачнётся, поганые опять подымутся. Уже ныне люди верные из степи мне доносят – Боняк с Шаруканом меж собой ссылку имеют. Мыслю, грядущее лето жарким будет. Потому, – заключил он, – как поедешь обратно в Новгород, побывай сперва в Чернигове, побай с братом Давидом о половцах. В Смоленске же вели воеводам рати готовить. Не ровён час, нагрянут, супостаты. Пойми, нынешняя рать – так, мелочь. Проведать порешил Боняк, сколь быстры дружины наши.
Владимир замолчал, в задумчивости плотно сжав губы, затем вдруг резко поднял голову и, улыбнувшись сыну, сказал:
– Обещал я тебе давеча своё «Поучение» прочесть. Ну что ж, послушай.
Он взял с маленького столика несколько листов харатьи[142], на которых неряшливым почерком были сделаны какие-то записи, и начал читать:
– «Поучение чадам своим. Я, худый, дедом своим Ярославом, благословенным, славным, наречённый в крещении Василий, русским именем Владимир, отцом возлюбленным и матерью своей Мономах…»
Мстислав слушал отца рассеянно. К чему весь этот перечень имён? Для чего ему, Мстиславу, тридцатилетнему человеку, уже много повидавшему на своём веку, выслушивать, как мальцу неразумному, какие-то поучения, пусть и написанные умело и со вкусом?
