Я никогда не любил произносить речи или увещевания, находя подобные представления несколько неловкими, даже в таких случаях, как этот, но момент требовал чего-то. До сего дня я не уверен, откуда взялись мои следующие слова, поскольку они слетели с моих губ без пауз и размышлений. Знай я, как часто мне придётся слышать их в будущем, и при каких обстоятельствах, наверняка бы не сказал ничего.
— Живём за Леди! — крикнул я, подняв меч над головой. — Бьёмся за Леди! Умрём за Леди!
Солдаты ответили немедленно, и настолько точно эхом повторили мои слова, что со стороны могло бы показаться, будто они репетировали несколько дней.
— Живём за Леди! Бьёмся за Леди! Умрём за Леди!
Когда я повернулся и бросился в брешь, мне пришлось лезть по алундийским мертвецам. Я про себя вознёс хвалу грохоту битвы, который заглушал треск костей и хлюпанье плоти, когда закованные в сталь ноги погружались в вонючий ковёр. Выбравшись из него, я перешёл через ров по неровной дорожке из наваленного камня и оказался перед дюжиной, если не больше, алундийских воинов. Всё их внимание было поглощено сценой, разворачивавшейся сзади от них. Я не мог полностью разобрать её через качавшуюся чащу копий, и лишь мельком увидел Эвадину верхом на Улстане, который вставал на дыбы и молотил копытами, а всадница прорубалась через барьер военных в доспехах. Пока я смотрел, в атаку бросилась Верховая Гвардия. Лязг и грохот битвы зазвучали ещё громче, и тут со стороны знамени с чёрным медведем в центре алундийских рядов раздался резкий нарастающий звук трубы. Воины вокруг меня подняли алебарды и побежали выполнять приказ, переданный этим сигналом. Лучше бы они оглянулись назад.
Первый, кого я свалил, не получил даже никаких предупреждений о грядущей смерти, что мне нравится считать милосердием. Кончик моего меча скользнул между основанием его шлема и кирасой, и, прежде чем я его вытащил, погрузился так глубоко, что разрубил хребет. Его соседу, по крайней мере, хватило времени повернуться и узреть мой летящий меч, прежде чем тот ударил его в незащищённое забралом лицо. Я успел убить ещё одного, а потом в бой вступили ротные алебардщики, которые быстро стали сеять опустошение в нестройных алундийских рядах.
— К знамени! — выкрикнул я, указывая мечом на флаг с чёрным медведем, по-прежнему реющим над хаосом. — Вперёд!
Я глянул по сторонам, убедиться, что пикинёры и кинжальщики выполняют приказы, и радостно хмыкнул, увидев, как они рассредоточились и атакуют алундийцев на обоих флангах. Потом битва вынесла меня в самый эпицентр схватки, и всё ощущение порядка испарилось. Как и на Поле Предателей, время в гуще сражения, казалось, стало гибкой субстанцией. Какие-то ужасы — вроде алундийского воина, которому остриё одной алебарды попало в разинутый рот, а другое проткнуло шею — разворачивались в мгновение ока. Другие разыгрывались долго и детально. Особенно мучительной оказалась смерть рыцаря, который, как и другие его товарищи-аристократы, вынужден был сражаться в этот день среди пеших керлов. Он смог нанести не больше одного удара булавой, после чего его исты́кала четвёрка алебардщиков, обученных находить щели в доспехах. Товарищи рыцаря сплотились позади него, встав стеной, которая его держала, а алебардщики напирали вперёд. И всё же рыцарь, поднятый над схваткой, не умирал, а молотил руками, а из его забрала медленным фонтаном лилась кровь.
Казалось, сражение продолжалось уже больше часа, но Прадер, который всю сцену наблюдал со стен, уверял меня позднее, что длилась она не больше десяти минут. Наконец, пробившись через этот плотный строй профессиональных солдат, я вырвался из схватки как раз вовремя, чтобы стать свидетелем участи герцога. Я видел, как Эвадина прорубалась и пробивалась через заднюю часть алундийского строя. Видел, как герцог и окружавшая его свита рыцарей вскочили по коням, и как они проигнорировали всё ещё открытый путь для побега на восток, бросившись вместо этого прямиком на Помазанную Леди.
Всё окончилось в момент. Герцог и Леди поехали прямо друг на друга и, когда они встретились, она убила его всего одним ударом. Возможно, дело в моей склонности к драматическому воображению, но, кажется, я слышал звук удара её меча по его шлему — чистый, как звон колокола. Не сомневаюсь, что он умер ещё до того, как выскользнул из седла — под таким странным углом выгнулась его шея.
Новости о кончине герцога распространялись среди алундийцев со всех сторон от меня со скоростью, характерной для поля боя, поскольку для солдат в битве инстинкт оценки резкой перемены удачи может означать разницу между жизнью и смертью. Одного взгляда назад хватало, чтобы увидеть внезапное отсутствие герцогского знамени, и алундийцы, всё ещё сражавшиеся у бреши, начали колебаться, а по их рядам прокатился хор отчаянных криков. Видя, как больше дюжины человек повернули головы и нерешительно шагнули назад, я выкрикнул роте свежие приказы и с новыми силами принялся рубить людей направо и налево.
