«Вряд ли кто-нибудь из тех, кто пережил Переправу Хэрила, когда-нибудь её забудет. Конечно», — кисло подумал он, — «не так уж много осталось тех, кто остался в живых и по-прежнему служит в моей армии. Большинство из тех, кто действительно попал под ружейный огонь черисийских морских пехотинцев — и выжил — стали пленными».
Несмотря на это, верность его людей оставалась непоколебимой. И так же, к его собственному немалому удивлению, они верили в своё командование. В него.
«За это я многим обязан Чарльзу», — уныло подумал он. — «Может, мы и облажались, но без Чарльза и его артиллеристов, мы бы никого не вытащили оттуда. Люди знают это, так же как они знают, что он — и я — никогда даже не думали сбежать сами, пока мы не вытащили всех, кого смогли».
Гарвей лишь жалел, что Дойл не ушёл оттуда до самого конца. Горстка артиллеристов, которым удалось избежать смерти или пленения, рассказывала ему, что Чарльз постоянно переходил от одного орудийного окопа к другому, безрассудно подставляя себя под смертоносный черисийский ружейный огонь, сплачивая своих людей. Он был повсюду, подбадривая и угрожая, сам наводил пушки, даже собственноручно орудовал прибойником на одном из последних орудий, всё ещё ведущем бой, в то время как две трети его расчёта лежало мёртвыми или ранеными вокруг него. Без его примера, солдаты этой батареи сломались бы и бежали гораздо раньше… а доверие, которое войска Гарвея всё ещё готовы были оказывать своим командирам, вероятно, было бы гораздо более хрупким.
Гарвей знал это, но с каждым днём всё больше скучал по Дойлу. Он рассчитывал на острый ум и воображение старика даже больше, чем предполагал до того, как потерял их, и теперь мучительно сознавал их отсутствие. Кроме того, Чарльз был другом.
«По крайней мере, ты знаешь, что он всё ещё жив, Корин», — сказал он себе. — «И, судя по письму Кайлеба, так оно и останется. Это уже кое-что. На самом деле, это довольно много. И у тебя всё ещё есть Алик. Тоже не хухры-мухры, учитывая, что с ним чуть не случилось!»
Разделённый Ветер распознал надвигающуюся катастрофу и попытался что-то предпринять, направив свою кавалерию в черисийский тыл, в брешь, которую они любезно оставили между своими собственными формированиями и лесом, через который они продвигались. К несчастью, черисийцы выделили целый батальон своих адских стрелков, чтобы специально помешать ему сделать именно это. Они спрятали его в ветвях низкорослого леса, который простирался до сельскохозяйственных угодий, окружающих Переправу Хэрила, и имевшего достаточное количество деревьев и подлеска, чтобы сделать их позицию эффективной защитой от кавалерии, и их смертоносный ружейный огонь более чем опустошил передовые эскадроны Разделённого Ветра, когда они попытались проскакать мимо них на помощь пехоте. К счастью, лошади были более опасной мишенью, чем люди, и людские потери Разделённого Ветра оказались не такими серьёзными, как сначала боялся граф. Но они и так были достаточно плохи, а потеря стольких лошадей стала решающей. Лошадь под самим Разделённым Ветром была убита выстрелом, и он вывихнул плечо, когда его конь упал. Но один из его штабных офицеров помог ему взобраться в седло и благополучно вытащил из котла, и, к огромному облегчению Гарвея (и немалому удивлению), граф прекратил своё наступление, вместо того чтобы понести ещё большие потери, пытаясь прорваться.
«Я действительно должен перестать удивляться, когда Алик делает что-то правильно», — обругал он себя. — «Он не дурак, что бы там ни было, и он, вероятно, лучший бригадный кавалерийский командир в Корисанде. Просто…»
Внезапное «фьють» одной из адских черисийских пуль, пролетевшей неприятно близко от его головы, убедительно напомнило ему, что он почти на передовой и что неразумно позволять своим мыслям блуждать.
«И», — подумал он с горькой усмешкой, быстро ныряя обратно за спасительный бруствер, — «именно по этой причине я приказал всем своим офицерам снять со своих шляп эти проклятые кокарды!»
Он преодолел последние пятьдесят или шестьдесят ярдов по ходу сообщения до редута, который собирался посетить. Майор, командовавший им, резко отсалютовал, когда Гарвей вошёл в оборонительное сооружение, и сэр Корин столь же резко ответил на его приветствие. Он подозревал, что некоторые из его подчинённых считали глупым с его стороны настаивать на соблюдении надлежащего военного этикета в такое время, но Гарвей был убеждён, что знакомые требования помогают людям сосредоточиться, не говоря уже о сохранении чувства идентичности как солдат, а не испуганного сброда, сбившегося в кучу в своих укреплениях.
«И я не позволю им превратиться в сброд», — мрачно пообещал он себе — и им тоже.
— Добрый день, майор, — сказал он наконец.
— Доброе утро, сэр.
— Как сегодня дела?
— Всё то же самое, сэр. — Майор пожал плечами. — Я думаю, что кто-то из их лёгкой пехоты шнырял где-то тут сегодня рано утром, перед рассветом. Хотя с самого рассвета мы не видели никаких их следов.
— А их снайперы?
