Вопреки себе, Гарвей поймал себя на том, что улыбается в ответ. Он полагал, что некоторые генералы могли бы сделать молодому человеку выговор за его фамильярность, но Гарвей дорожил этим. Ухмылка майора «какого-чёрта-мы-все-в-этом-участвуем» была самым ясным признаком того, что, несмотря на понимание того, насколько оружие его врагов превосходит его собственное, его армия всё ещё была далека от поражения.
— Ну, майор, во всяком случае, я полагаю, я увидел то, зачем пришёл. Нет смысла давать ему возможность улучшить свой результат, не так ли?
— Я бы действительно предпочёл, чтобы вас застрелили во время чьего-то другого дежурства, сэр. Конечно, если вы настаиваете на том, чтобы вас застрелили.
— Я постараюсь иметь это в виду, — усмехнулся Гарвей и похлопал молодого человека по плечу. Затем он оглянулся в ту сторону, откуда пришёл, расправил плечи и глубоко вздохнул.
— Ну что ж, возвращаемся обратно в штаб, — сказал он и отправился в осторожный путь в тыл.
Во-первых, у него не было никакой необходимости совершать сегодня утром это путешествие на передний край. Он уже точно знал, что ему предстоит увидеть, а его личная рекогносцировка вряд ли могла что-то изменить, зато можно было с уверенностью утверждать, что подвергать командующего армией ранению, которое может вывести его из строя (или убить), без какой-либо чертовски веской причины — не самый блестящий ход. Но он взял себе за правило проводить по крайней мере часть каждого дня на одной из передовых позиций, главным образом потому, что чувствовал, что у него есть веская причина. Он любил свист пуль, проносящихся мимо него, не больше, чем кто-либо другой, и по его личному мнению, офицер, который намеренно подставлял себя под огонь, когда в этом нет необходимости, доказывал не свою храбрость, а только лишь свою глупость. К сожалению, бывали времена, когда у командующего офицера не было выбора. Ничто не могло разрушить боевой дух быстрее, чем ощущение, что армейские офицеры предпочитают держаться подальше от опасности, оставляя при этом своих подчинённых беззащитными перед врагом. Именно по этой причине он нашёл реакцию майора на то, что по нему промазали столь желанной.
«И я полагаю, если говорить начистоту, у меня действительно была потребность увидеть линию фронта своими собственными глазами. Просто чтобы убедиться, что проклятая хрень всё ещё там, где я оставил её прошлой ночью».
Он фыркнул от этой мысли, затем взглянул на небо. Одна из тропических бурь сезона штормов надвигалась на Корисанд с востока, через Великий Западный Океан. Опытному глазу Гарвея было ясно, что на Дейрвин и графство Корис вот-вот снова обрушатся проливной дождь и сильный ветер. Это будет уже второй шторм с тех пор, как он окопался здесь, а это означало, что у него было довольно чёткое представление о том, что произойдёт, когда он обрушится. Здесь, на перевале, будет очень неприятно, когда вода начнёт заливать его земляные укрепления и траншеи, но и для черисийцев это будет не пикник. И это должно удержать проклятых стрелков на день или два подальше от склонов, как минимум.
«И чем дольше Кайлеб позволит нам сидеть здесь, тем лучше. Может это и тяжёлая работа — кормить людей, но это лучшая проклятая оборонительная позиция по эту сторону Менчира. А Кайлеба очень скоро ожидает свой собственный сюрприз, если последнее семафорное сообщение отца окажется точным».
Ружья черисийцев стали неприятным — по честному даже можно было сказать «ужасающим» — сюрпризом для Гарвея и его армии. Они оказались столь же неприятным сюрпризом, пусть даже второстепенным, и для графа Каменной Наковальни. Никто не мог себе представить, как черисийцы умудрились снабдить каждого из своих морских пехотинцев ружьём, которое на поверку стреляло быстрее, чем большинство гладкоствольных мушкетов.
До тех пор, пока один из хирургов Гарвея не вытащил полдюжины пуль из тел его раненых людей.
