Мы переходим дорогу и идём по 7-й линии. Благовещенский сквер, детская площадка, песочница… В детстве этой красивой площадки не было, была только пыль. Которая служила нам песком, и мы лепили из неё пряники и куличики. Было пыльно и сладостно.
Мы идём дальше, вглубь сквера, и с почтением застываем перед цветущим розовым деревом.
– Ну вот что это за дерево? Непонятно. В Питере не может быть таких деревьев.
– Я же говорю, мы не в Питере. Вон моя скамейка, смотри!
На скамейке сидят весёлые люди.
– Как ты думаешь, а если мы попросим их уйти?..
– То есть?!
– Ну, ладно, тогда сфотографируй скамейку всё равно, но без них…
– Как ты это себе представляешь?!
– Ну, постарайся. Сделай кружок. Видишь?.. Как будто мы в Таллине. Или Париже. На станции «Stalingrad».
– Нет. Мы в Петербурге. – Я непреклонна.
– Нет, нет, это место не отсюда. Оно из другого пространства.
– Почему?
– Потому. Как говорит Зарема, тут столько всего случилось, что мы не можем быть здесь счастливы. Значит, мы точно не здесь. Сделай кружок.
Я делаю кружок, отсекая весёлых людей, и вижу край скамейки, фонарь и дерево, облитое жёлтым светом.
Мы возвращаемся на детскую площадку, садимся на скамейку, молчим. Над нами парит церковь. Она прорастает сквозь деревья охристым светом, уходя в тёмно-зелёные купола на тёмно-синем небе. Одно окно на самом верху горит, маленькое и круглое – как будто кто-то сделал кружок и смотрит на нас.
Возвращаемся на нашу 4-ю линию. Четыре разноцветных фонаря. Думаю, это получилось случайно: просто лампы по очереди перегорали – и вкручивали то, что было под рукой. А было то, что было. Она снова делает кружок. А я фотографирую фонари, чтобы понять завтра – «какое при этом было чувство».
Потому что завтра их не будет. Очередная открывшаяся контора вкрутит энергосберегающие лампы мёртвого цвета. И повесит вывеску «РЕМОНТ ЛАМП». Всё.
В памяти фотоаппарата останется несколько смазанных снимков скамейки и улицы с разноцветными фонарями. Прошлое опять подрастёт и наполнится.
– А где это вы были?!
Мы были во Вчера.
– Это звонит диван Рафаэль с Васильевского острова.
Диван Рафаэль – это я. И вся моя семья тоже Диваны Рафаэли. Так мы представляемся, когда звоним директору фирмы диванов, который в конце нашего разговора обычно говорит: «Я ускорю этот процесс, спасибо».
И ничего не происходит.
– Нас обманывают все мужчины. Даже продавцы диванов.
Дело в том, что диван не складывается. Рафаэль как бы говорит нам:
– Хватит, ребята! Вам пора отдохнуть.
Мы не знали, что у нашего дивана есть имя. Теперь знаем. Также знаем, что у него сломан механизм.
– А почему у него сломан механизм? Мы его неправильно открывали?
– Его невозможно неправильно открыть, – отвечает директор.
Механизм металлический. Возможно, это усталость металла. Усталость Рафаэля. Мне кажется, что никто не приедет его чинить. Я просто время от времени буду звонить директору диванов, а он будет ласково так, нежно говорить: «Я ускорю этот процесс, спасибо». И за что он мне говорит «спасибо»? Я же просто две недели езжу ему по ушам диваном. Но он такой ласковый, что мне тоже приходится говорить «спасибо».
Всего в нашем доме четыре дивана. Два из них зелёные.
– А зачем вы купили два зелёных дивана?
– Ну ты посмотри, какие они красивые!
Один диван как-то нашёл своё место в жизни, примостившись в кабинете под акварельным котом. А другой стоит посреди комнаты. Единственная польза от него в том, что на него можно сложить бардак-кочевник. Это вещи, которые мы всё время перекладываем со стула на диван, с дивана на стул.
В общем, зелёный диван играет роль «лишнего человека». Присядешь на него, посмотришь на Рафаэля, вздохнёшь.
– Давайте выкинем этот зелёный диван?
– Ага, сейчас. Кожаный диван.
Зелёный диван похож на Егора. Иногда Егор приходит в гости посидеть на зелёном диване.
– Стоит как дурак посреди комнаты.
– Это ты про меня?
– Это я про диван. Он тут лишний.
– А похоже, что про меня.
Точно, похоже.
– Я тут подумал. Давай вместе квартиру снимать?
– Нет, конечно.
– Я умею готовить отличные макароны, ты подумай.
– Ты делаешь мне непристойное предложение. Жениться собираешься?
– Нет.
Егор удивительный. Смотрю, как он уплетает третий зефир. Он любит зефир. Ему негде жить. Он всем делает дурацкие предложения. Терпит отказы. Сейчас съест ещё пару зефирин и уйдёт. Зажгутся фонари. И он будет брести по набережной, не зная куда. На электричку он уже опоздал.
– Дай позвонить, я договорюсь в Питере ночевать.
Ночевать будет у знакомых. Найдёт себе место посреди комнаты. Ляжет и уснёт. Диван Егор.
Ни Егора, ни Рафаэля, ни двух Зелёных из жизни выкинуть решительно невозможно. Можно только сесть и подождать мастера. Или пойти на работу и представить, как пришёл мастер. Стучится в двери. У Рафаэля замерло сердце. Если у дивана есть имя, то почему нет сердца?
Возможно, именно оно и сломалось.
Я не умею жить зимой.
Потому что родилась в чужой ностальгии. В ней нет зимы. Только иногда мелькает снег на виноградниках. Но очень редко. В следующем воспоминании виноград – уже вино.
