Огромное крыло выбило дверь гаража. Я быстро вскарабкалась по крылу на спину Дракона.
– Плюнь в них огнём, пожалуйста!
– Где вы набрались таких манер, наследница?
– Это он разбил все твои фарфоровые чашки!
Пламенный привет не заставил себя ждать: больше всего мой Дракон любит фарфоровые чашки и справедливость.
– Вот. Так всё и было. Представляешь?
– Вжилась в роль… Нормально расскажи.
– Жила-была я…
– Стоп. Хватит, расскажи, как было дело. Чем у вас закончилось с Рыцарем?
– Да ничем. Отыграли спектакль и поехали на заправку кофе пить.
Мой Дракон и я сидим в гримёрке. Она курит в окно. А я разглядываю свои полосатые колготки.
– Хватит на колготки глазеть, посмотри, какой закат.
Голова Дракона лежит на табуретке. Из костюма на Маргарите остались лишь лапы и хвост.
Мы обе закидываем ноги на окно. Хрустальные туфельки и зелёные лапы на фоне неба.
Сейчас она докурит, и мы опять полетим в Китай.
Чёлка откинута назад ветром из опущенного окна. Она смотрит в него вдохновенно. Наверное, любит путешествовать, и еле уговорила мужа сегодня поехать куда-нибудь. Например, в Выборг. Он не был воодушевлён этой идеей, но согласился. Можно и в Выборг, наверное, ответил он с интонацией: можно и на казнь.
Глядя в окно, она время от времени оборачивается, смотрит, что он читает, затем тыкает в него пальцем два раза и направляет его взгляд в окно: смотри туда!
Он послушно смотрит. По выражению лица видно, что взгляд его касается только стекла. И он не видит за ним ни заходящего солнца, ни ветра, который борется с её челкой. Она машет рукой на эту бесчувствие.
Он возвращается к газете.
…Через минуту сцена повторилась. Но на этот раз она проявила настойчивость. Он нехотя оторвался от газеты и сделал в воздухе пару движений рукой, словно приглашая её на танец.
Она отвергла предложение. Отвернулась к окну. Он продолжил чтение.
Она нарочито долго смотрит в окно. С вызовом. Почти не мигая. Чтобы периферическим зрением не пропустить его взгляд. Взгляда не почувствовала. Обернулась сама. Посмотрела на него. И вновь отвернулась.
Он вздохнул, перелистнул страницу. Краем газеты случайно коснулся её плаща. Но ей показалось, что этим прикосновением он позвал её, и она гордо дёрнула плечом: мол, нет! Теперь нет.
Он снова перевернул страницу. И она поняла, что никто её не звал. Досада была как чайный пакетик, заваренный в холодной воде: досада застыла, повисла в мокром воздухе электрички.
Женщина опустила глаза чуть вниз. Как бы осматривая край оконной рамы. Затем посмотрела на него. И всплеснула руками – из её рук вырывались коршуны, ястребы, вороны и куропатки. Он свернул газету и изобразил в воздухе неуклюжую канарейку. Она рассмеялась и отвернулась. Досадуя на себя, что рассмеялась.
Он застыл. И приготовился к следующему её вызову. Действительно, через минуту она вновь обернулась.
…Её пальцы, как сердитые птицы, бились друг об друга. А потом энергично стали скользить то по внутренней стороне ладони, то по внешней – так быстро, что раздавался лёгкий свист. Она резала руками воздух.
Его пальцы, наоборот, гладили воздух. И скрепляли между собой разрезанные куски.
– Как красив язык немых, – сказал кто-то.
Электричка остановилась где-то в сумерках. Выходя, он подал ей руку. Она крепко ухватилась за неё, боясь соскользнуть.
– Но это уже не название, а целая глава, можно уже больше ничего не писать.
– Да, но это
Я никогда раньше не видела таких букетов: какие-то лиловые листья декоративной капусты, чертополох, сухоцвет и снова капустные листья – бордовые, синие, фиолетовые! – красота сумасшедшая. Не знаю, почему я не купила их сразу, а зачем-то пошла покупать батоны. А когда вернулась, корзина была пуста.
– А где цветы? Здесь были цветы!..
– Их купила одна дама, – довольно сказала продавщица.
– Что, все?!
– Все! – И уважительно добавила: – Она француженка. Каждый раз покупает у меня все букеты. Говорит, во Франции таких нет.
Ага, конечно, только на вашем садовом участке «Красные зори».
Через неделю всё повторилось снова.
– А эти букеты с капустными листьями…
– Только что купила одна француженка, она говорит, что…
– Вы это уже рассказывали.
Вообще-то мы ездим на этот рынок исключительно из-за «стиляг».
– На планете Земля есть единственное место, где продают настоящий «Городской батон» – это Сытный рынок, – каждый раз говоришь ты.
В народе этот батон называют «стиляга»: потому что на вид он действительно стильный блондин из советского времени.
– Дайте пять «стиляг», пожалуйста.
На неделю нам хватает ровно пять. При том условии, что один батон обязательно сгорит в духовке, когда ты захочешь его подогреть, вынув из холодильника.
– Пекарь позорный, – всегда ворчу я. – Печь – это не твоё, забудь.
