Я домовита, и меня расстраивают такие потери.
И вот суббота, а значит, мы едем на Сытный.
– Сегодня расхватали всех «стиляг», но я для вас оставила пять.
– Спасибо! И как это вы всех помните?!. Нас же тьмы!..
– Не всех. А вас. Вы – индивидуальность.
Никогда не знаешь, где тебя настигнет признание.
– Слушай, индивидуальность, – ты распихиваешь стиляг по сумкам. – А ты в курсе, что тут когда-то было лобное место? И здесь казнили того, кто, можно сказать, построил Петербург.
– Вот блин. А как зовут этого святого человека?
– Еропкин.
– Еропкин? И всё?
– Еропкин Пётр Михайлович. Это он задумал нам три луча вместе с Невским проспектом. А ещё храм тут стоял. Города всегда так строились: рынок, балаган, храм, лобное место. Всё, что нужно для жизни.
– Ужас. А мы теперь ходим и «стиляг» покупаем. Ну как это называется?!
– Это жизнь называется. Давай быстрее, а то опять опоздаем.
Мы со всех ног несёмся в павильон.
– А этот чудесный букет, с лиловыми листьями, есть?
– Ой, вы опять опоздали.
– Как это?.. Мы же специально приехали раньше!..
– Только что купила одна дама…
– Да, да, француженка…таких букетов во Франции нет, мы это уже слышали, наваждение какое-то.
– Вон она, к выходу идёт, видите?
Успеваем заметить тонкий дымчатый силуэт, обнимающий пять капустных букетов (или, наоборот, пять букетов, обнимающих силуэт)…
– Кто она такая? И вообще, что она тут делает – в Питере, на Сытном рынке?!
– Наши капустные букеты покупает. Слушай, а может, это Николь?.. Тоже француженка…
– ??? Да нет… не может быть.
– Я знаю, что нет. Но можно представить, что да.
Мы проходим мимо дома Траугота. Знаменитый ореол пушистых белых волос, круглые очки, длинный разноцветный шарф, красный вязаный жилет, штаны в шотландскую клетку… Всю жизнь этот человек прожил в сказках. И сам стал сказкой.
Этому сказочному художнику принадлежат огромные арочные окна на самом верхнем этаже мастерской. Это единственные живые окна, без стеклопакетов.
Смотрим на эти окна с почтением, разглядывая причудливые вазы с цветами.
– Ты видишь? По-моему, там наши букеты из капустных листьев!..
– Галлюцинации. Хотя…
– А ты заметила, что на Петроградском острове всегда непонятно – какое время года. Потому что здесь нет деревьев, один камень. Напиши об этом рассказ.
– Когда выпадет снег, всё будет понятно.
– Да, но остальные времена года здесь отсутствуют, так и напиши.
– Я не могу писать твои рассказы.
– Почему? Ты знаешь, однажды мне позвонила Наташа и сказала: «Я написала твой рассказ». А я говорю: «Как это?» Она отвечает: «А вот так. Написала я, но он твой, с твоей интонацией». И я так обрадовалась, что теперь на один рассказ меньше писать.
– Ты это к чему?
– Да к тому: если Наташа написала мой рассказ, почему ты не можешь?
– Пиши сама.
– Но ты же знаешь, что мне сейчас некогда.
– А для чего тогда ты вообще пишешь?
– Для счастья. А вот сейчас я не пишу и живу без счастья.
– Знаешь, я тоже иногда чувствую в себе склонность к тому, чтобы пожить без счастья.
На самом деле ты всё время пишешь. Ты высекаешь слова, роняешь их на улице, оставляешь в пельменной, теряешь на ветру. Мне приходится бегать и собирать их. Мне это надоело и я говорю:
– Я делаю тебе деловое предложение: ты пиши мои рассказы, а я твои.
– Тогда я напишу рассказ о Николь. Я всё время думаю о ней. И в рассказе я буду думать о ней в том самом кафе, которое рядом со Старо-Калинкиным мостом. Это такое маленькое грузинское кафе, в котором никогда никого нет.
– Кафе только для тебя, что ли?
– Похоже на то. Ты смотришь в окно, а там тоже никого. Только Фонтанка и иногда проезжает третий трамвай. И тоже пустой.
– Ну так не бывает. А где люди?
– Это конечная остановка. Люди уже вышли. Люди дома, пьют чай. Трамвай пустой, понимаешь. И вот там я буду сидеть и думать о Николь. Кстати, хорошая идея: давай ты тоже напишешь о Николь рассказ, но уже с другой интонацией.
– С какой, интересно?
– Ну со своей, разумеется.
– И это будет интонация пострадавшего.
– Запиши!
– Пишу. Только, знаешь, у тебя как-то слишком красиво всё получается: в кафе она сидит, на Фонтанку глядит… А в пельменной ты сидеть не хочешь?
– Ты просто мне завидуешь, что я в кафе сижу. Хорошо, напиши «в пельменной».
В кафе у Старо-Калинкина моста действительно никого нет. Только мы, пустой трамвай в окне и первый ноябрьский снег.
– Ну вот, всё, как ты хотела. Думай теперь.
– Думаю. Я думаю, что Николь была очень одинока в этом городе, как этот трамвай на кольце.
А я думаю, что Николь была везде одинока.
Она родилась в маленьком франкоязычном бельгийском городке Льеж. Там есть знаменитая улица-лестница, уходящая прямо в небо.
Я не знаю, на какой ступеньке она встретила Половцева, но в Петербург они приехали вместе.
А до него она любила Онегина. И Печорина. И весь «петербургский период» русской литературы. То есть всё сошлось.
– Николь увидела его и, наверное, решила, что он Печорин.
– А почему она так решила?
