Прошел сентябрь, затем октябрь. На бульварах осенние ветры срывали последние желтые листья с каштанов, кружили их в воздухе и бросали в сточные канавы. Но в ателье художественной литографии царил покой. Унылый осенний дождик стучал в окно, а работа продолжалась. Каждое утро Анри приезжал в мастерскую, надевал свой синий фартук и проводил целый день, трудясь над камнем, постигая технику литографического мела и возможности растворителя.
По прошествии некоторого времени он распорядился доставить в мастерскую несколько ящиков коньяка и тогда же обнаружил, что папаша Котель тоже не прочь время от времени пропустить стаканчик, «дабы противостоять осенней сырости».
– Знаете, просто поразительно, – заявлял старый печатник, наблюдая за работой Анри, – вы, похоже, обладаете врожденным талантом к литографии. Вы действительно никогда прежде ей не учились?
Вскоре Анри начал экспериментировать, изучая новые техники, не имевшие ничего общего с традиционными методами.
Теперь Котель наблюдал за ним с удивлением и тревогой.
– Да нет же, нет, нет! Так делать нельзя.
– Почему?
– Потому что так не принято. Ни один литограф никогда не делал ничего такого.
Как-то раз Анри принес зубную щетку, обмакнул ее в типографскую краску и принялся водить пальцем по щетинкам, покрывая камень мириадами крошечных точек.
– Боже мой, что вы делаете? – воскликнул папаша Котель, бросаясь к столу.
– Опробую новый способ нанесения краски.
– Зубной щеткой! О нет! Это невозможно. Еще никто никогда не делал напыление при помощи зубной щетки.
Анри лишь усмехнулся через плечо:
– Кажется, получается. Хотите попробовать?
Старый мастер осторожно взял в руки щетку, склонился над камнем и провел пальцем по щетинкам.
– Действительно, получается, а? – удивленно пробормотал он. – Интересно, и почему никто не додумался до этого раньше? Месье Тулуз, вы просто прирожденный литограф. Вы действительно никогда прежде не учились литографии?
Как-то в октябре, когда Анри привычно корпел над камнем, в мастерскую, задыхаясь от восторга, ворвался его друг Морис.
– Представляешь! – выкрикнул он с порога. – Тео Ван Гога хватил удар и его отправили в Голландию! Месье Буссо предложил мне возглавить галерею.
С тех пор Анри виделся с Морисом каждый день, иногда даже по два раза на дню. Вечером, уходя из мастерской, он неизменно делал небольшой крюк и заезжал в галерею, где заставал своего друга в нарукавниках, занятым инвентаризацией бесчисленных картин и гравюр, проверкой конторских книг, приведением в порядок дел фирмы, запущенных из-за болезни Тео. Они обедали вместе, рассказывали друг другу о самом сокровенном. Это общение придавало силы им обоим.
События в ателье развивались с поразительной быстротой.
– Я должен спешить, – отвечал Анри всякий раз, когда папаша Котель советовал не торопиться. – Дела у Зидлера идут совсем плохо.
К тому времени он стал уже заправским литографом, пальцы которого были перепачканы в типографской краске, а на щеках были заметны следы мела. Он вполне освоил технику рисования на камне, постиг тайны тонировки и гравировки пунктиром и в данный момент продирался сквозь премудрости хромолитографии.
Папаша Котель по-прежнему время от времени отходил от своего станка, чтобы заглянуть ученику через плечо, и, нервно подергивая жиденькую бородку, принимался привычно бормотать: «Так нельзя, нет, нет». Однако в их отношениях произошли некоторые перемены. Теперь старый мастер с удивлением следил за успехами своего ученика, подмечая его несомненный талант чертежника, обращая внимание на твердость руки, для которой, похоже, не существовало технических трудностей. И ему становилось не по себе. Этот пьяница, уродец-калека оказался действительно выдающимся молодым человеком. А что, если как раз сейчас он наблюдает рождение нового гения?
Вскоре после Рождества Анри объявил Котелю, что он не будет появляться в мастерской несколько дней.
– Я чувствую, что готов взяться за афишу.
Следующую неделю он провел в своей студии с Ла Гулю и Валентином. Все это время он никуда не выходил, ни с кем не встречался, кроме как с двумя своими натурщиками, почти не спал. Ел дома, рассеянно жуя то, что заботливо приносила ему мадам Лубэ, а чаще всего вообще забывал о еде.
День и ночь он не отходил от стола, обуреваемый вдохновением, прерываясь лишь для того, чтобы закурить сигарету или же в очередной раз наполнить коньяком опустевший бокал. Пол был усыпал окурками и множественными набросками афиши, каждый последующий из которых был проще, смелее, мощнее предыдущего, пока наконец не было достигнуто то совершенство линий и зрительный эффект, которого художник добивался с самого начала.
В конце концов он возвратился в мастерскую и вручил папаше Котелю выполненный акварелью оригинал афиши. Одного взгляда на некротический силуэт Валентина и пышные нижние юбки и белье Ла Гулю оказалось достаточно, чтобы остатки редких волос на голове старика встали дыбом.
– Это нельзя печатать!
– Отчего же?
– Во-первых, потому, что в литографии никогда не было таких цветов…
– Ну, так мы их сделаем.