Ну вот, пожалуй, и все… Не слишком густо воспоминаний для пяти лет. Целые недели, целые месяцы не оставили никакого отпечатка в памяти. Задолго до настоящей смерти человек начинает умирать сам для себя…
И что теперь? Да ничего практически не изменилось. Он продал свою карету и шетландских пони. Не появлялся более на людях в клоунском наряде, да и то лишь потому, что ему самому надоело быть для всех посмешищем. Он все еще захаживал за кулисы театров и кабаре. Да и то скорее по привычке, от нечего делать. Как и прежде, часто переезжал с места на место, спал в фиакрах. И по-прежнему был одинок, зная уже наверняка, что ни одна женщина на свете никогда его не полюбит, а все эти милые улыбки адресовались вовсе не ему лично, а его славе художника. Ему было всего лишь тридцать два, но выглядел он уже на все сорок пять. Здоровье его сильно пошатнулось; теперь он не делал и половины той работы, что обычно выполнял раньше за день. У него тряслись руки, и, взяв в одну руку стакан, ему приходилось придерживать запястье другой рукой. Выпивка больше не снимала боль в ногах, и они все чаще и чаще снова начинали нестерпимо болеть.
Как долго это еще будет продолжаться, Анри не знал, да это его и не волновало…
Свернув в пустынный переулок, фиакр остановился перед скромным магазинчиком, над входом в который висела вывеска с золотыми буквами «Галерея Жуаян». Спустившись на землю, Анри толкнул застекленную дверь и заковылял вглубь помещения, минуя по пути две погруженные в полумрак пустые выставочные комнаты. Уже отсюда он видел Мориса, сидевшего за письменным столом. Свет настольной лампы выхватывал из темноты его сосредоточенное лицо, делал белокурые волосы и усы еще более светлыми, а вертикальную морщинку, залегшую между сосредоточенно сдвинутыми бровями, – еще глубже. Милый Морис, как же много и упорно он работал все эти последние несколько лет, чтобы открыть вот этот магазинчик! Каким серьезным и деловитым он казался в этом своем сюртуке!
Морис оторвал взгляд от бумаг.
– Добрый вечер, Анри. Бог ты мой, да ты опять пил!
– Ну, выпил всего два аперитива – ну ладно, ладно, три – и еще пропустил рюмочку по пути сюда. Так что я совсем не пьян.
– Нет, ты не пьян, но у тебя глаза красные, как у кролика, и выглядишь ты, как будто…
– Не возражаешь, если я присяду? – Анри устроился в просторном кожаном кресле.
– Вот, почитай, что тут пишут о выставке, – Морис протянул ему газету, – а мне надо закончить письмо.
– По дороге сюда, – проговорил Анри, разворачивая газету, – я подвел итог прошедших пяти лет и пришел к выводу, что я лишний человек, точно-точно…
– Послушай, помолчи, а? Дай письмо дописать.
– …Я угробил впустую свои лучшие годы. И все это из-за тебя! Между прочим, это ты привел меня тогда к Миссии…
– Я лишь хотел познакомить тебя с приличными людьми… Ради бога, не мешай! Сейчас закончу, и мы с тобой еще поговорим, – зловеще добавил он.
Анри зашуршал газетными страницами.
– Ты только послушай! «Первая персональная выставка этого молодого и смелого художника, открытие которой состоится завтра в галерее „Жуаян“, обещает быть…» Ну и так далее и тому подобное… Знаешь, этим критикам следовало бы хотя изредка менять свои эпитеты. А то я у них и в девяносто лет буду «молодым и смелым художником».
– В девяносто! – Морис подписал письмо, сложил листок и сунул его в конверт. – Если ты будешь продолжать в том же духе, то радуйся, если дотянешь хотя бы до сорока.
– Ну, Рафаэль не дожил, и Корреджо тоже, и Ватто… Ну да бог с ними! Вижу, ты уже собрался прочесть мне нотацию, ну так давай начинай. Не томи душу. Что на сей раз?
Морис откинулся на спинку кресла и, закинув руки за голову, принялся задумчиво разглядывать друга.
– Знаешь, иногда мне кажется, что ты ночами не спишь, чтобы придумать еще что-нибудь немыслимое с целью испортить собственную карьеру. Например, как ты думаешь, о какой репутации вообще может идти речь, если ты появляешься на балу в «Опере» в обществе той вульгарной мадам и зачем-то представляешь ее всем как свою тетушку?
– А, ты об этом! Ну, во-первых, мадам Потьерон вовсе не вульгарна. Она сама сдержанность. Во-вторых, в тот вечер она выглядела очень даже респектабельно. В-третьих, она никогда прежде не была на балу в «Опере», а ей очень хотелось попасть туда. И к тому же она вполне могла бы быть моей тетушкой.
– Но только она ею не является, и всем это прекрасно известно. Равно как и то, что ты неделями не вылезаешь из ее борделя. Все об этом только и говорят.